Наследники Скорби (СИ)

Прошлепал к воротам, повозился с засовом…"

"Страннику открыл вихрастый парнишка весен тринадцати-четырнадцати, следом за которым, опираясь на кривую палку, вышел… отец. Сын смотрел и не узнавал в согбенном дряхлом старце того, кого еще помнил крепким, полным сил. Сердце, не дрогнуло. Лишь настигло, наконец, запоздалое понимание, что дома не был очень давно. И, верно, таким же изменившимся, каким ему показался отец, видел его и сам Строк. Потому что он, близоруко щуря слезящиеся глаза, смотрел на гостя внимательно, но без узнавания.

Мальчишка же держал хозяина дома под локоть и пялился на колдуна, забывши о почтении. Обшаривал взглядом серую одежу, запыленный плащ, коня с ладной крепкой сбруей.

Обережник молчал, давая старому и малому разглядеть себя.

Повисла тишина.

И вдруг Строк нерешительно вытянул вперед подрагивающую морщинистую руку и с какой-то обреченной надеждой прошептал:

— Тамир?

Сын в ответ кивнул, понимая, что в высоком поджаром мужчине, с коротко остриженными темными волосами, бледной кожей и навек исчезнувшими веснушками, трудно узнать толстого неуклюжего дитятю, ушедшего следом за креффом.

— Тамирушка… вернулся…

И не обращая более внимания на то, что незнакомец, постучавшийся нынче в ворота, мало общего имел с тем, кто некогда за эти ворота вышел, отец притянул к себе родное дитя.

— Сыночек… — сухие руки стискивали плечи Тамира, тогда как седая макушка родителя едва доставала ему до подбородка.

Неловко обнимая старика, колдун думал о том, что вот этот почти ослепший дед когда-то давным-давно учил его мудреному ремеслу хлебопека.

Как же так получилось, что наука, впитанная едва не с материнским молоком, навсегда выветрилась из головы, стала чужой всего-то за пять лет, проведенных в Цитадели? Такой же чужой, как этот человек, что зовет его сыном, и столько крепко сжимает в объятиях.

— Будет, будет, — сухо сказал мужчина и высвободился. — В избу идем.

Старик часто-часто закивал и заговорил, давясь словами:

— Радость-то какая… вернулся… а мать-то ведь по осени схоронили.

Не дождалась тебя. Умирала, все говорила: ""Сыночку бы повидать, хоть обнять напоследок, словом перемолвиться"". А я вот, видишь, дожил, пень придорожный! Вот и помирать теперь можно. Сынок, дай нагляжусь на тебя!

Тамир настойчиво повел отца в дом, переводя беседу с жалостливого лепета на разговор более насущный:

— По осени? — уточнил он.

Строк закивал:

— Настудилась, занемогла, да в три дня сгорела от лихорадки.