Наследники Скорби (СИ)

Вечером, лежа в натопленной бане, Глава Цитадели размышлял о том, как переломить радокшинского посадника, заставить платить десятину, не утаивая барышей… Мертвую Волю наложить? Всех не поубиваешь, да и незачем. То ли дело сноведской голова, пошедший на откровенный мятеж. Радокшинский вроде платит. И платит немало. Вот только перед Цитаделью все равны должны быть. От босяка до боярина. Иначе не будет страха, не будет уважения, начнется смута. А ныне Ходящих хватает. Ежели, помимо нежити, еще и людей косить — вовсе один останешься.

Он дремал, вдыхая влажный банный дух.

Что же делать? Как вывести посадника на чистую воду? Как, не лишая жизни, не сея вокруг Цитадели страх и ненависть, заставить платить без утайки? Вот же мужичье клятое!

Скрипнула дверь.

— Господине…"

"Клесх с трудом разлепил один глаз и покосился на вошедшего. Крепкий парень работного вида, нос картошкой, стрижен под горшок. Стоит, мнет в руках шапку, а сам в испарине весь от жары и волнения.

— Ты кто? — спросил обережник.

— Господине, слово молвить дозволишь?

— В предбаннике хоть пожди. Что ж мне — бесштанному тебя выслушивать?

Парень покраснел, торопливо поклонился и вышел.

Клесх опрокинул на себя бадью холодной воды и направился следом.

— Ну, чего? — спросил он, обтираясь.

— Господине, ты ж Глава Цитадели?

— С чего взял? — ратоборец неспешно одевался.

— Дак пояс твой видел. На торжище. Ты кошель доставал, а я рядом стоял, да и заприметил. Вот попросился до тебя у колдуна нашего. Он добро дал.

— Говори тогда, с чем пожаловал, раз глазастый такой, — обережник вязал оборы.

— Сказать тебе важное хочу, но… — парень замялся, отводя глаза в сторону, — просьба у меня.

— Ишь ты. Еще и толком не объяснился, а уж просьба, — усмехнулся Клесх. — Говори сперва, а уж я решу, что с просьбой делать твоей.

— Я, Глава, после того, что молвлю, в живых могу не остаться. Хоть обещай, что в тайне сохранишь.

Вот те раз! Клесх смерил собеседника цепким взглядом:

— Ежели дело скажешь, ничего не бойся.

— Дело. Вот какое. Я — сын посадника Растея свет Долгенича.

— Больно уж ты нищий для такого-то бати, — заметил крефф.

Парень потупился, сжимая в руках ношеную шапку так крепко, что пальцы побелели.

— Я сын евонный от робы. Сам робич. И… сестра у меня.

— Плохо держит Растей Долгенич сына своего…

— Как есть. Потому я до заката лет в робах и не хочу ходить, господине…

— А ко мне чего явился? Воли просить?

— Да.

Клесх покачал головой.