Мы мирные люди

Известие о молибдене заполняло одно из недостающих звеньев в его изучении «дела Вэра», как мысленно называл он разрозненные явления, обнаруженные за последнее время.

Было получено согласие следователя, который вел дело Вислогузова, на присутствие Байкалова и Мосальского при допросе. Павлов тоже обещал быть.

И вот привели из камеры Килограмма. У него был далеко не тот независимый, бравый вид, с каким он появился на стройке. Лицо его осунулось, глаза стали тревожно-настороженные. Одет он был неряшливо, умышленно неряшливо.

Дело в том, что он был напуган ходом следствия. Его явно подозревали в причастности к каким-то политическим делам. Не было печали! Ему хватит и своих преступлений! Килограмм даже подумывал, не взять, ли на себя какое-нибудь дельце с кражей чемоданов или что-нибудь в этом роде...

Исподтишка, исподлобья посмотрел он на следователя, на Павлова, перевел взгляд на Байкалова и сделал вид, что не узнал его. Почувствовал спиной, что к нему приглядывается еще кто-то.

— Ну, Вислогузов, — громко и внятно сказал следователь, — пришло время тебе выкладывать все начистоту.

— Нечего мне выкладывать.

Килограмм состроил физиономию кретина, а тем временем мысль его напряженно работала. Он старался сообразить, чем вызван приезд полковника, того самого, который нашел тогда на крыльце проклятое вечное перо и по милости которого он, Килограмм, засыпался. Зря приезжать не будет, видно что-то узнал! Шутка сказать, простым аферистом сам генерал интересуется! Для железнодорожного вора — слишком много почета.

Еще сидя в камере, Килограмм обдумывал свое положение и прикидывал со всех сторон. И теперь у него окрепло убеждение: запоролся Жорка Черепанов. А чего от него ждать? Давно у него ничего не осталось от настоящего вора. Пошли у него темные дела, запутался он в паутине и теперь — ясное дело — продал Килограмма и хочет потянуть за собой, чтобы сбросить с себя кое-что лишнее, скорее всего — убийство железнодорожного мастера хочет на шею Килограмма намотать. Ну, нет! Не на такого напал! Мало им покажется одного случая кражи, я им всю картину разверну, тогда и увидят, какой я политический! Все могу рассказать: где, в каком месяце, на каком вокзале и какого пассажира подстриг под бобрик! Мой путь честный! Отобьюсь!"

"— Садись, Вислогузов.