Меняя формат Судьбы

Он вошёл очень тихо, максимально осторожно, чтобы не потревожить ни её, ни младенца – да так и замер, оцепенев, совершенно потрясённый. Склонившись над ребёночком, Дарья разминала его тельце и тихо напевала не то речитатив, не то песенку, слов которой не возможно было разобрать, а младенец сучил своими крошечными ручками-ножками и гулил довольно, пуская слюни. И буквально физически ощущались и чувствовались окутывавшие их двоих – женщину и ребёнка – потрясающая безмятежность и удивительное светлое, благостное, гармоничное спокойствие…

И было в этом что-то высшее, что-то недоступное осмыслению и прямому бытовому пониманию.

Постояв недолго, пропуская через все свои рецепторы это потрясающее благолепие, Саня тихонько и осторожно вышел.

М-да… это было мощно. И невероятно красиво. Как-то из глубины, из какой-то неведомой мягкой силы красиво.

А потом был день, когда он уезжал и они расставались.

Долго стояли друг напротив друга и молчали.

"И от этого понимания и невозможности…

– Командир, что-то ты ушёл в себя, да ещё улыбаешься романтически? – выдернул Саныча из тёплых, светлых и щемящих горчинкой воспоминаний его неизменный штурман и хохотнул: – Прав наш комэск, всё ещё из отпуска не вернулся.

– Отпуск удался, Петруха, – усмехнулся Саныч его любопытству, обходя самолёт с планшетом, проводя обычную проверку.

– Ох, видать, сильно романтикой тебя вштырило. – Штурман проверялся вместе с ним.

Закончив процедуру, Саныч погладил крыло своего Су‑34 – поздоровался, поприветсвовал «товарища» боевого таким образом.

– Ну что, дорогой, поработаем? – поговорил он со своим «Утёнком».

И, как обычно, почудилось ему, что «Утёнок» довольно улыбнулся в ответ – тоже соскучился по лётчику своему и поздоровался.

Загрузились в кабину, и, проводя протокольную процедуру, Саныч невольно похлопал себя по нагрудному карману, где лежали…

И снова вспомнил, как они стояли возле его машины, смотрели друг на друга и молчали. А потом Дарья протянула ему небольшой холщовый мешочек на завязках, по типу старых кисетов.