Лев

Лёва распахнул глаза, обнаружил себя лежащим у холма и, перевернувшись на колени, начал разрывать могилу руками: земля противно забивалась под ногти, но он, не обращая внимания, рыл, как дикий зверь лапами.

- Я щас, Юр. Я щас, - лихорадочно повторял он при этом.

Он был уверен, что гроб закопан очень глубоко, он помнил яму – не меньше двух метров, но едва он раскидал по сторонам землю от холма, как показался деревянный ящик. Лёва потянул его на себя, и тот легко поддался, словно гроб и сам Юра ничего не весили.

Из ящика доносился нервный, требовательный стук, и глухой Юрин голос умолял открыть. Лёва успокаивал его, что он уже здесь, что сейчас откроет, но никак не мог справиться с металлическими задвижками, что бы он ни делал – они не поддавались. Тогда Лёва потянул крышку на себя, ломая ногти о щель между крышкой и гробом, но и так не получалось: у него не хватало сил. А Юра бился внутри, умоляя о спасении.

Лёва вздрогнул, снова открыл глаза и понял, что всё это время не копал землю, что он проснулся не по-настоящему и не спасал Юру, и, перевернувшись, опять начал разгребать холм руками.

Его трясло, колотило, он боялся, что всё снова не по-настоящему, что это бесконечный сон, не имеющий конца. Его душили тревожные мысли: «А что если гроб зарыт глубоко? Там было два метра, там было два метра, там было два метра…».

Он плакал и продолжал копать, уже понимая, что никогда не сможет разрыть могилу руками, что ему его не спасти: холм заканчивался, а ящик так и не появлялся, надо рыть вглубь, где земля плотно утрамбована, и в ней утрамбован Юра, а он живой, и Лёва точно знает, что он живой, он бы никогда так не сделал, он бы никогда так не…

Чьи-то руки сдёргивают его с могилы и прижимают к себе, к большой широкой груди.

Руки сильные и пахнут железом, а жесткая ткань рубашки – табаком и одеколоном.

- Тихо, тихо, - произносит низкий голос над его ухом.

Такой знакомый голос. Лёва дёргается в чужих руках, задирает голову.

- Папа?

- Успокойся, - не просит, а почти приказывает отец.

- Он живой! – сообщает ему Лёва, надеясь, что вместе они справятся быстрее. Отец ведь гораздо сильнее!

- Не живой.

- Они зарыли его живым!

- Нет, Лев. Успокойся.

От металлической уверенности в тоне отца Лёва действительно начинает успокаиваться. Родители выводят его с кладбища, усаживают в их старый москвич: мама садится назад, вместе с Лёвой и укладывает его к себе на колени.