Крылья бабочки

И не одну из многочисленных женщин, прошедших через его жизнь, – кто-то на годы, кто-то всего на час, – Марко не хотел сжать в объятиях и никогда не отпускать. Только глядя на спящую Трейси, его сердце замирало от нежности, а руки едва касались, чтобы не побеспокоить безмятежный сон, хотя он дождаться не мог, когда все разойдутся, и у него появится возможность снова быть с ней.

Трейси вздрогнула, когда пальцы Марко очертили ореолу соска, и открыла глаза.

– Ты пришел… – Она сонно улыбнулась, а он резко обхватил ее, притягивая, прижимая к себе.

Его тело тут же отреагировало на ее манящее тепло, а сердце, еще секунду назад замиравшее от нежности, с силой ударилось о ребра, бешено колотясь от страсти. – Я так долго ждала, думала ты уже не придешь.

Марко задумчиво поцеловал ей плечо, потом перевернул, чтобы видеть лицо.

– Тебе хорошо со мной, Трейси?

Она долго молчала, впитывая в себя его ауру, насыщаясь абсолютно уникальной энергетикой. Потом провела пальцами по острым скулам, заглядывая в синие, почти черные глаза, позволяя рассмотреть всё самому.

Трейси взяла его лицо в свои ладони и поцеловала, нежно и бережно, не давая признаний, но открывая свое сердце. Была ли эта любовь в каком-то общепринятом понимании она не знала, но определенно любила. Вопреки всему.

Утром, сразу после завтрака, Марко уехал в Палермо встретиться со старыми друзьями отца и навестить родню жены. Трейси, естественно, осталась в палаццо, но ее это не сильно расстроило: ночь прошла восхитительно, а сама Трейси чувствовала во всем теле ленивую расслабленность, поэтому отдохнуть и погулять по великолепной территории виллы было более предпочтительным, чем ехать в шумный город.

Его она еще успеет увидеть: сегодня вечером Марко пригласил ее и свою младшую кузину с мужем послушать оперу. Этому желанию никто не удивился: ведь оперу он обожал, а театр Массимо считался лучшим в Италии и одним из самых больших в Европе. Грех было не воспользоваться возможностью послушать «Идоменей» Моцарта.

А пока Трейси наслаждалась прогулкой, устроенной ей Энцо и его маленьким племянником Майклом. Ей легче было называть его на американский манер, Микеле – слишком непривычно. Они обошли дом, прошли через душистый сад, пестревший спелыми плодами апельсинов и лимонов, яркими цветами бугенвиллии и гибискуса, спустились по ухоженной добротной дорожке, на которую падали могучие тени высоких статных кипарисов, и оказались в раскидистой тенистой оливковой роще.