Красное на красном

Впрочем, без бороды Хогберд был еще гаже. Когда Питер впереди своего визга примчался в Агарис, его лицо покрывала короткая пегая щетина. Борец за свободу Талигойи, удирая, озаботился побриться. Разумеется, во имя Отечества, которое гибели Питера Хогберда не перенесло бы.

– Пока, барон, я ничего не знаю. Садитесь и рассказывайте. Пить будете?

– Благородная Матильда, я осмелился презентовать вам дюжину бутылок «Слезы раскаяния». Они уже в буфетной. Поставщик уверяет, что это особенная лоза. Зная вас как знатока…

Отказываться от подношения и выставлять на стол более чем посредственное винишко было по меньшей мере глупо, оставалось поблагодарить и принять.

– И что скажет благородная Матильда? Я жду приговора.

В винах принцесса и впрямь разбиралась. Так же как в политике, оружии и лошадях, а вот дела, почитающиеся женскими, ее бесили.

– Недурно, – объявила ее высочество, – но для кэналлийцев далеко не предел. Эр Питер, давайте начистоту.

– Мне, право, неприятно, но это касается нашего дорогого Альдо…

С какой это стати Альдо стал «его дорогим»?! Внучок, конечно, еще тот обалдуй, но коня от борова как-нибудь отличит. Потому и спелся с Робером, а Хогберда на дух не переваривает.

– Что натворил мой внук на этот раз?

– О, к счастью, ничего непоправимого. – Питер достал сплетенный из серебряной проволоки кошель с опаловой застежкой. Откуда у явившегося в Агарис едва ли не в чем мать родила барона деньги, Матильда не представляла, но паршивец как-то сумел поправить свои дела, недаром на гербе Хогбердов красовался цветок тюльпана, из которого сыпались золотые монеты.

– Уже легче. – Принцесса по-мужски стремительно осушила бокал. – И что мне предстоит исправить?

– Все уже исправлено, – Хогберд извлек из кошеля четки темного янтаря, – я выкупил их у гогана.

– За сколько?

– Неважно. Пусть эрэа позволит мне оказать маленькую услугу дому Раканов.

– Сколько? – угрюмо повторила Матильда.

– Ну, если эрэа настаивает…

– Настаиваю!

Как же это некстати… Однако придется раскошелиться. Есть люди, быть обязанным которым неприлично. Вот от Эпинэ не зазорно принять любую помощь, но бедняга Иноходец сам без гроша. Что поделать, если честь и золото друг друга терпеть не могут."

"– Двадцать шесть вел[59], – потупился Питер. – Гоган понимал, что у него в руках фамильная реликвия…

Двадцать шесть?! Это значит, что до лета мясо в этом доме увидит лишь Мупа.