Королевская кровь. Книга 9

Видел уже такие слезы и ужас в ее глазах. Обязан был настоять, что никакой близости не будет.

Но не совладал с искушением. Слишком желал ее. Себе хотел.

Алина скулила от страха, сжимаясь у него в руках, и горячие слезы текли по его груди.

— Ну все, все, — сказал он через силу, прижимая ее к себе. — Я не трону вас. Успокойтесь, Алина. Не нужно плакать. Ничего не будет. — Он говорил, только чтобы что-то говорить.-

Я придумаю что-нибудь еще. Всегда есть еще варианты. Слетаю в убежища, приведу сюда еще дар-тени. Будем нести бога по очереди.

Ее плечо было прямо перед ним — и очень хотелось коснуться губами напоследок. Но он не стал. Она слушала, всхлипывая и цепляясь за него — а он все бормотал что-то, укачивая ее, успокаивая и ненавидя себя, пока она не затихла, обессиленная и вялая.

— Я не хочу, чтобы вы умирали, — прошептала она, силясь открыть глаза. Тело ее — которое он только что ласкал и вкус которого еще ощущал, было слабым и вялым.

— Нет, нет, — сипло сказал он.

— Обещайте, лорд Макс, — она еле ворочала языком, и говорила неразборчиво.

— Обещаю, Алина, — пробормотал Тротт. — Обещаю.

Макс держал ее на руках, пока она не уснула, и дыхание не стало глубоким. Затем аккуратно положил на ложе, убедился, что она не проснется, и, натянув штаны, пошел к берегу.

Там он умылся, чувствуя, как ноет в висках и болит в груди из-за чудовищного опустошения и отвращения к себе.

Бог встретил его ледяным молчанием.

— Я знаю, что это глупость, — проговорил Тротт, доставая из воздуха один из клинков.

— Что мне с твоего знания? — прошумел Жрец раздраженно. — Воистину Триединый слишком щедро добавил эмоций и людям, и богам. Что ты ведешь себя, как обиженное, дитя? Разве ты не знаешь, что с решением нужно переспать? Не знаешь женщин? Так я скажу: если верно я помню о женщинах, то все, что тебе нужно — вернуться к ней.

— Возможно, — тяжело сказал Макс. Вновь замелькали перед глазами напряженные руки, сливочная кожа, слезы и ужас в зеленых глазах. — Но я не могу это взять. Ты готов, отец?

На него пахнуло разочарованным холодом — а Тротт приставил клинок к груди, обхватив рукоять обеими руками, выдохнул и всадил лезвие себе в сердце.