Когда ты вернешься ко мне

 – Вам не нужно обо мне беспокоиться, миссис Уоткинс. На самом деле я бы предпочел, чтобы вы этого не делали.

– Тебе неприятно, когда о тебе беспокоятся?

– К вашему сертификату учителя прилагалась лицензия психолога?

– Прости, ты прав, – сдалась она. – Я не психотерапевт. Но, как учитель, обязана заботиться о своих учениках, которые попали в беду. Твои описания злоупотребления алкоголем слишком реалистичны, чтобы быть вымышленными.

– Может, у меня просто очень живое воображение.

– Или, может быть, я вижу правду в твоих словах, потому что сама знаю, каково это.

Я закинул сумку на плечо и замер.

Мисс Уоткинс махнула рукой.

– Ты не обязан ничего отвечать. Это было очень давно, и все же воспоминания очень живы, как вчера, так и сегодня, и завтра и послезавтра. Такова нескончаемая природа борьбы. – Она мягко улыбнулась. – Но мне помогли. И я хотела бы, чтобы с тобой было так же.

Я напрягся.

– Всю мою жизнь люди пытаются меня исправить. Хотя этого не требуется.

– Я понимаю, что ты можешь чувствовать, но, пожалуйста, не сдавайся.

– Я буду счастлив. Как только окончу школу, обналичу свой чек на наследство и перееду в Париж. Или Лиссабон. Или Мадрид…

Тревожная морщинка между бровями мисс Уоткинс стала глубже.

– Еще больше изолироваться от всех не кажется здравым решением. Особенно с наличием большой суммы денег и зависимостью.

– А какие у меня альтернативы, миссис Уоткинс? – Мой тон был жестким, но сердце умоляло услышать ответ, в который оно могло бы поверить.

– Остаться здесь, поближе к дому, и задуматься о том, что я сказала о программе в университете. Помимо того, что твой талант будет развиваться, там существуют службы психологической помощи студентам…

– Ответ неправильный. Это не дом. Здесь для меня ничего нет.

И никого. После того, как Ривер уедет…

Мисс Уоткинс вздохнула.

– Ну хорошо. Но если ты передумаешь или захочешь поговорить, то я всегда готова тебя выслушать, Холден.

Я проглотил комок внезапных нежелательных эмоций.

– Хорошо, – ответил я и мысленно все же оставил дверь приоткрытой, лишь на щелочку.

В ту ночь гостевой дом своей пустотой вызывал приступы клаустрофобии. Я пытался писать, но от царапающего звука ручки по бумаге приходилось стиснуть зубы. Малейший звук казался громким, усиливая чувство одиночества и превращая его в живое, дышащее существо.