Я тебя отпускаю

Не спала – дрыхла! Дрыхла, как сурок! Быстро одевшись, смущенная, влетела в комнату. Валентина по-прежнему хлопотала у плиты. Рина извинилась, та махнула рукой:

– О чем ты, господи? Спала, и хорошо, слава богу! Знаешь, как мой дед говорил? Сон, он все лечит. Сиди отдыхай. Я почти все доделала. Выпей чаю с ватрушками – вон, еще теплые.

Рина попробовала возражать, но смирилась. Уселась на диван, поджала под себя ноги, укрылась старым оренбургским платком и стала пить чай с ватрушкой. Ватрушка, надо сказать, оказалась восхитительной.

– Как же вкусно! – застонала она. – Просто божественно!

Хозяйка усмехнулась:"

"– Спасибо, знаю. – И на минуту застыла. – Санечка очень мои пирожки любил. Но я пекла редко – нельзя ему было, вредно. Только на праздники.

Окончив дела, Валентина сняла передник, вымыла руки и наконец села в кресло.

– Меня дед воспитывал, – начала она. – Дед Андрей. Хороший был человек. Учитель. Мудрый, спокойный, выдержанный. А красавец какой! Показать фотографии?

Рина кивнула. Ей и вправду стали интересны эта женщина и ее семья.

Валентина достала большой, тяжелый альбом в потертом вишневом бархатном переплете и села рядом с Риной.

– Вот, погляди. Не соврала?

С фотографии на Рину смотрел крупный и, видимо, высокий, даже мощный, мужчина в круглых очках без оправы, с короткой, аккуратно подстриженной бородкой. Типичный разночинец и интеллигент. Небольшие светлые глаза смотрели пронзительно, изучающе – прожигали насквозь. Чуть поредевшие волосы, залысины на высоком покатом лбу, крупный, прямой нос и упрямые, плотно сжатые губы.

– Огромным был, высоченным, под два метра. Шел по улице и был виден издалека, – продолжала Валентина. – А бабулька, – она улыбнулась, – маленькая была, кругленькая, как колобок, до груди ему еле доходила.

Валентина достала другую фотографию. Маленькая – это было очевидно, – полноватая женщина в простом ситцевом темном платье, в белом платочке и в огромном переднике явно смущалась, глядя в объектив.

– Бабулька, – повторила Валентина. – Марья Петровна.

– И мою бабулю Марией звали, – тихо сказала Рина. – Но все ее называли Мусечкой.

Валентина внимательно, словно видя впервые, разглядывала фотографию бабушки.

– Она глухонемая была, наша Марья Петровна. В детстве чем-то переболела и оглохла. Почти оглохла – слышала чуть-чуть, в основном читала по губам. Ну а потом постепенно и речь потеряла. Так обычно бывает. Конечно, ее не лечили, кто в те годы лечил в деревне? К тому же семья была большой, семеро детей.