Я тебя отпускаю

Он смотрит тревожно: «Не заболела?»

Я головой мотаю, нет, дескать.

Санечка все догадаться не может: «Привиделось чего? Объясни, что случилось!»

Но я как партизан – ни слова, стыдно. Вроде как подглядела за человеком, застала за очень личным. Думаю: «Остался, и слава богу. Это главное. А что там бывает у нас в голове…» Так всякое бывает, верно? Все имеем право на мысли и думки, правда ведь? И сомневаемся, и боимся чего-то. Люди ведь, а?

Рина кивнула.

– А ночью… Лежим оба без сна, мучаемся. Лежим рядом, но поодиночке.

Валентина испуганно глянула на Рину:

– Ой, прости! Прости, бога ради! Ты же дочь его, а я тебе такое рассказываю!

– Да бросьте, – усмехнулась Рина. – Я уже давно взрослая женщина, а не просто дочь. И все понимаю.

– Идем спать, Иришка, – засуетилась Валентина. – И так засиделись. Ты завтра в Москву собралась?

Рина кивнула.

Валентина застыла у кухонной двери.

– А через четыре дня у Санечки девятины.

– Вы верите? – осторожно спросила Рина. – И в церковь ходите?

– Верю, да, – просто ответила Валентина. – Дедуля с бабулей у меня верили. А как иначе? Прадед у меня был священник. Хороший человек, мудрый. Люди его любили – многим помог. Тихий был, но крепкий – не сдвинешь. Книги вот от него остались. – Она кивнула на книжный шкаф. – Саня был счастлив: книги, и столько! Вечерами я вязала, а он читал.

– Вот как! – удивилась Рина. – Отец венчался?

Никогда разговоров о Боге они не вели, никогда. Только вспомнила: была у отца икона, лежала в его письменном столе. Не икона – иконка, маленькая, размером чуть меньше ученической тетради, темная, как закопченная. На ней строгий женский лик. Даже не строгий – суровый.

Вот, значит, как проходила их жизнь: сено, картошка, скотина. Лес и грибы, рыбалка – это из развлечений, для души. В гости к батюшке, долгие чаепития под самовар и разговоры о Божественном.