Я тебе изменяю

Глеб обратил на Божену тяжелый взгляд, в два шага сократил дистанцию между ними и, схватив ее за локоть, просто выволок прочь из палаты.

– Мне больно! – тонко взвизгнула она.

Ему тоже было больно. За то, что так бесславно просрал свой брак. За то, что не сумел отделить пустую красивую картинку от того, что действительно важно…

– Ты нормальная? – буквально прорычал он в ответ. – Врываешься в палату к больному человеку, как к себе домой, выкрикиваешь новости, от которых маме может стать плохо… Слушай, я пытался поговорить с тобой по-хорошему, но ты явно не понимаешь человеческого языка.

Он с отвращением откинул от себя ее локоть, выжидательно уставился на бледную, замершую фигурку…

Божена даже не пошевелилась. Лишь руки к щекам приложила, жалобно захныкала…

– Глеееб… зачем ты так?.. Я ведь за тебя переживаю… она тебя обманывает…

Он сделал глубокий вдох. Ненавидел женские слезы, потому что никогда не умел им противостоять.

– Считаю до трех, – выдохнул он сквозь зубы. – А после… выкину тебя отсюда сам, если не уйдешь на своих двоих. Раз…

Она вздрогнула. Похоже, увидела в его лице нечто такое, что наконец поняла: он не шутит. Сделала шаг назад, потом другой…

Когда стук ее каблуков наконец-то стих где-то в глубинах коридоров, он перевел дух. Выждал несколько минут, убеждаясь, что она не вернется, после чего заглянул в палату к матери, чтобы удостовериться, что она в порядке, и тоже пошел на выход, направляясь туда, где так мучительно хотел быть…

И так боялся.

* * *Когда после нескольких звонков в дверь никто так и не открыл, Глеб устало прислонился к стене, словно все силы покинули тело разом.

Возможно, Оля просто не хотела ему открывать. А может, была на очередном этом своем свидании с адвокатом… или не адвокатом.

Хотелось выть. Диким, раненым зверем, во всю глотку, во всю силу легких.

Он уже подумывал о том, чтобы начать ей звонить на телефон или молотить кулаками в дверь, когда створки лифта вдруг раскрылись и оттуда вышла Оля с Тео на руках.

От облегчения захотелось рассмеяться, но из горла вырвался лишь какой-то глухой, полузадушенный звук.

Она изменилась.