Грешники

Наклоняется ко мне, подтягивает к груди и бережно садится на пол, со мной на руках.

От него пахнет цветущими магнолиями, и меня накрывает ужасный приступ отчаяния и тоски.

Гарик еще здесь, со мной, но… сколько времени у нас осталось?

Полгода? Пару месяцев? А что потом? Я буду просто смотреть как он медленно, как догорающая свеча, гаснет?

Я не переживу это.

— Пожалуйста, — я отчаянно жмусь к нему всем телом, — давай вернемся. Ты можешь лечь в больницу, я буду рядом с тобой, клянусь! Не отойду ни на шаг что бы не случилось! Вдвоем мы справимся!

— Нет, — спокойно, не повышая голос ни на полтона, но очень жестко обрубает он.

— Решить что?! Готовиться жить без тебя?!

Я отстраняюсь, но меня снова штормит, и я припадаю к полу, едва удерживая вес своего тела на скольких ладонях. Отползаю, сажусь в стороне и обхватываю себя руками, чтобы прикрыть наготу.

Хотя, какая разница, если я чувствую себя так, словно с моей души содрали кожу?

— Готовиться жить нормальной полноценной жизнью ради себя и ребенка, — отвечает Гарик.

— Я не хочу! — Мысленно добавляю, что из-за этого ребенка мы торчим здесь, в мокром номере гостиницы, а не гуляем по Елисейским полям. — Нам нужно вернуться, слышишь?! Я обязательно что-то придумаю, найду лучших врачей, ты же обязательно что-то упустил.

Я продолжаю нести какой-то крайне оптимистический бред, и Гарик молча слушает.

Дает высказаться.

Меня как будто снова рвет, но на этот раз попытками убедить себя в том, что все будет хорошо.

— Это уже все? — осторожно улыбается муж, рассеянно приглаживая рукой волосы.

Чтобы не огрызнуться и не наговорить лишнего, буквально зажимаю себе рот и беззвучно киваю.

— Маш, я все решил. — У мужа спокойный решительный взгляд человека, которого не переубедить и не разжалобить.

Рассеянно киваю, хоть на самом деле не помню, чтобы она говорила именно в такой формулировке.

— Так вот, Маша — я не стану здоровым никогда. Возможно, выиграю у смерти еще пару лет, и это, как сказал один немец, очень оптимистический прогноз.