Февральская сирень

От его ласковых, всегда теплых рук, разительно отличавшихся от рук участковой докторицы (у той они были просто ледяные, от их прикосновений он всегда покрывался гусиной кожей), проходили и кашель, и ангина, и подростковые мигрени.

Миньку жена старенькому доктору не доверяла, водила в расположенную неподалеку от дома платную детскую клинику, а Димка даже во взрослом возрасте продолжал лечиться только у Самуила Семеновича, первым поставившего неутешительный диагноз маме. Мама, Минька — все это теперь было в прошлом, из непроглядной пелены которого и приходила к нему, подкрадываясь, злая боль в желудке.

Превозмогая боль, он стащил себя с дивана, дошлепал до кухни и щелкнул кнопкой чайника. Настенные часы показывали четыре утра — самое страшное время, разделяющее мир на ночь и день, мрак и свет, смерть и жизнь. Все ночные кошмары, периодически его терзающие, впивались в его беззащитную голову как раз около четырех утра.

Выпив стакан теплой воды (именно теплой и маленькими глоточками, молодой человек, так учил Самуил Семенович), он осторожно выпрямился, чувствуя, как спазмы острой боли отступают, пусть на время, но все-таки сдавая позиции. Запив две таблетки но-шпы еще одним стаканом теплой воды, он поплелся обратно в комнату, на продавленный диван, на котором теперь предстояло коротать время до утра без всякой надежды на сон.

Откинувшись на подушку в цветастой, изрядно замусоленной наволочке (вечно ему лень поменять постельное белье), он вдруг подумал о своей новой клиентке Любе, воинственной хозяйке пса Цезаря. И невольно улыбнулся, вспомнив, как она, приняв его за убийцу, загораживала собой сына, пытаясь спасти от надвигающейся беды. Наивная, она не знает, что от беды нельзя спасти. Беда не бежит навстречу наперевес с ножом.

Утренние мысли и сопровождающая их вязкая мутная боль для него всегда имели цвет. Серые они были, как снег на месте преступления с отпечатавшимися на нем следами грязных башмаков. Как запрокинутое лицо Миньки, неживое, на глазах становящееся чужим. Как больничная простыня в палате у мамы.

Мысль о Любе Молодцовой была ярко-красной.