Февральская сирень

Тонкие трепетные натуры, хранящие добродетель нетронутой до самой свадьбы. Он был настолько уверен, что это единственный подходящий вариант для женитьбы, что именно так и женился. Встречался с одними — веселыми, крепкими и разбитными. С ними ходил на футбол и пил портвейн в парке. С ними спал. А женился на другой, о чем потом сто, нет, тысячу раз пожалел.

Его семейная жизнь была окрашена в темно-фиолетовый цвет. Она целиком и полностью состояла из запретов. Туда не ходи, того не делай, таким тоном не разговаривай. Он привык к тому, что плохой муж.

Как же получилось, что все яркие краски жизни остались в далеком детстве? Унылый фиолетовый, безнадежный серый, вязкая чернота, заливающая пространство под воздействием водки, рыжий, в который для него были окрашены собаки и все, что с ними связано, — только из этих цветов состоял калейдоскоп его повседневной реальности.

Ему нравилось смотреть, как она разговаривает, как двигается ее горло, смешно шевелится кончик носа, как темнеют ее серые глаза, когда она злится, и как белеют, когда пугается. Ему было интересно, какова она в постели. Уже много лет ни одна женщина не вызывала у него подобного интереса. Все было и так понятно — либо стискивающая бедра и зубы весталка, отдающая свое тело на поругание из супружеского долга, либо доступная, но равнодушная жрица любви, отрабатывающая купленные полчаса честно, но без эмоций.

Много лет он был эмоционально мертв. Боль и безнадежность завоевали все пространство внутри его головы, сердца и той особой зоны в организме, где было положено жить душе, вытеснив оттуда радость, интерес, восторг, любовь, желание.

Любовь Молодцова была живая. И за две их короткие встречи он успел почувствовать, что рядом с ней неожиданно для себя если не оживает, то хотя бы начинает оттаивать.

— Ма-а-ам! Мама-а-а-а, ты где?! — Вернувшийся с вечерней прогулки сын громко орал из прихожей. Видать, от переизбытка чувств. — Ма-а-ама, ты пришла уже или еще нет?!

— Пришла я, пришла. — Лелька вышла их кухни, привычно притянула немного упирающегося сына к себе (последние пару лет он стеснялся особых проявлений нежности, считая, что уже вырос) и ловко чмокнула в макушку.