Чернокнижники

 — Сначала живот прихватило весьма даже чувствительно, но помаленьку проходить начало, сейчас и не болит вовсе, только муторно как-то в брюхе, вот и все…

В доказательство он приподнялся, сел на постели и потянулся за трубочкой, стараясь, чтобы вид у него был не то чтобы бравый, но безусловно выздоравливающий.

Почесавши в затылке, шумно повздыхав, Тягунов сказал:

— Ну ладно, тебе виднее. Коли все лучше и лучше…

— Говорю тебе, не болит больше. Мутит легонечко, и все. А вот есть решительно не хочется, так что не пойду я к ужину, буду валяться да табачком баловаться, табак — вещь полезная.

Тягунов звонко хлопнул себя ладонью по лбу:

— А я ж гадаю! В трактире обедал?

— Ну, обедал…

— Вот это оно и есть. Сожрал какую-нибудь тухлятину, куда сыпанули пригоршню перца, чтобы душок отбить… На Москве это сплошь и рядом, иногда неделю брюхо крутит, в нужник избегаешься.

— Трактир был приличный. Одни купцы и прочая чистая публика.

— Приличный — не приличный… — махнул рукой Тягунов.

 — Трактирщики — это ж такая сволочь… В самом приличном заведении на кухню иногда такая дрянь попадает, что руки бы поотрубал… Вот что, — сказал он убежденно. — Тебе нужно водки с порохом выпить. Как рукой снимет. Самое верное средство, тыщу раз в армии проверенное. Тут не то что боль в брюхе — любая лихоманка враз отвяжется — ну, понятно, кроме тех хворей, что мужики от баб цепляют, хо-хо-хо! В самом деле. Сейчас схожу, пороху раздобуду, намешаем в стакан — и исцелишься живенько.

— Нет уж, — решительно сказал Савельев. — Ты меня, Фаддеич, от ваших армейских придумок избавь, я человек сугубо статский, и никогда на службе не состоял. Перебедую. Ни за что не буду такую дрянь хлебать.

— Ну ладно, ладно, — сказал Тягунов, все еще внимательно и даже заботливо к нему приглядываясь. — Рыгать-то не тянет? А понос не подступает?

— Ничего такого, — сказал Савельев.

— Ну и слава богу. Легко отделался.

Видать, тухлятина была не особо уж пропащая. Ну, просто так водки выпей, водочка еще никому не вредила. Я тебе как раз графин гданьской принес…

— Выпью, — сказал Савельев. — Попозже, когда и мутить перестает.

— И точно, ожил. А то лежал, за брюхо держался, да стонал, как роженица… Ладно, пойду я уж. К ужину давно позвали. Выздоравливай тут…

Последующие часа полтора оказались для Савельева испытанием нешуточным и мучительным.