Будь моей

Но объяснишь ли ты, какие у тебя были мотивы?

— Не те, что ты думаешь, самовлюбленный хлыщ, — ответила Алин, и то, что она вернулась к своей манере пользоваться оскорбительными словами, Василий счел добрым знаком, хотя слово «хлыщ» резануло его слух, как и прозвище «павлин», которым обыкновенно награждала его Таня. Но если ей нечего было ответить или она не хотела признаваться, то у него имелся своей ответ, и граф не собирался предоставить ей возможность уклониться от объяснения.

— Ну? — настаивал он.

— Ты прекрасно знаешь почему.

— Не было?

Александра яростно сверкнула глазами, но тотчас же пожала плечами и вздохнула:

— Я не хотела обижать, но раз уж ты настаиваешь на правдивом ответе, изволь, ты его получишь. Непривычному человеку нелегко переносить подобный холод. При такой температуре и умереть недолго, а как ни печально об этом говорить, ты не производишь впечатления крепкого малого. Твое тело кажется достаточно сильным, но вы, придворные щеголи, слишком привыкли к услугам своих рабов, вы слишком изнежены и любите роскошь.

Василий рассчитывал услышать совсем другое, и его рассердило, что у нее нашлось вполне правдивое объяснение. Это он-то изнеженный придворный щеголь? Но Александра повторяла это слишком часто.

— Надо было бросить тебя, и все дела, — проворчал он, вставая и подходя к печке, где сохла его одежда.

Александра села на постели и смотрела, как он одевается. Вид его длинных ног и крепких ягодиц вызвал у нее приступ удушья. Неужели она снова готова попасться на ту же удочку после всего, что случилось? Это уже переходило все границы, и с неподдельным отвращением в ее голосе она сказала:

— Не огорчайся, Петровский, чтобы предстать передо мной в героическом свете, требуется нечто большее, чем вломиться в гущу бандитов и попасть ради меня в плен, так что я остаюсь при своем мнении: ты просто недостойный похотливый хлыщ, вот и все.

Он повернулся и отвесил ей насмешливый поклон.

— Как мило, что ты это говоришь. Ощетинившись, Александра сидела на постели не в силах придумать достойный и достаточно обидный ответ. Но когда Василий надел куртку и нагнулся за сапогами, она вдруг почувствовала нечто неприятное — какое-то движение в душе, подозрительно напоминающее раскаяние.