Добровольно проданная

Мне не нужно было спускаться и уж тем более врываться в кабинет без стука.

— Какая конфетка, — присвистывает молодой мужчина, осматривая меня горящими глазами. — Этот десерт для нас? — усмехается мужчина. Я слышу шумный вздох Константина, поднимаю на него глаза, и по моему телу пробегают мурашки. В его глазах плавится ртуть, ещё немного, и она выплеснется наружу, всех при этом накрыв.

— София! — сквозь зубы цедит он. — Немедленно вернись в комнату!

И я сбегаю.

Закрываюсь в комнате и глубоко дышу. Боже, какая я идиотка! В моем понимании дом — это когда все свои, когда можно войти в любую дверь, и я совсем забылась.

У Адамади другая жизнь, другие правила и ценности. Я повела себя, как ребенок. Инициатива наказуема. Нужно делать только то, что говорят, и не лезть со своими порывами.

Я ждала его злого. Ждала, что он отчитает меня, как непослушного ребёнка. Но этого не произошло. Где-то через час Константин позвонил мне и попросил спуститься вниз.

В просторной гостиной горит лишь один напольный светильник, а на столике между кресел фарфоровый чайник и чашки, малиновое варенье и какая-то ароматная выпечка.

Константин сидит в кресле и смотрит в окно на расплывчатое отражение в стекле светильника. На улице идёт дождь и бушует ветер, стекло похоже на искажённое зеркало, по которому плывут большие капли, Адамади переоделся, на нем простые джинсы и серая футболка, облегающая торс. Необычно видеть его такого простого снаружи. Но это только видимость, он очень сложный внутри. У мужчины в руках четки из чёрного камня, он медленно перебирает их пальцами и смотрит на меня в отражение.

— Присаживайся, — говорит спокойно, вопреки моим ожиданиям. А я жду бурю. Делаю так, как он просит, присаживаясь на край кресла. — Как ты себя чувствуешь? Смотрю, тебе намного лучше?"

"— Да, все хорошо. Немного болит горло, но это ерунда. Спасибо за заботу, — сбивчиво тараторю я и волнуюсь, как школьница на экзамене. Я ошибалась, когда думала, что с этим мужчиной легко. Стоило увидеть его, услышать низкий голос, и давящее напряжение вернулось с удвоенной силой.

— Не кусай губы, — вдруг говорит он, и я понимаю, что Константин смотрит на мое отражение в стекле.

— Я надеюсь, ты осознала свою ошибку?

— Да, извини, такого больше не повторится, — возникает ощущение, что меня отчитывает отец.

— Пей чай, пока горячий, — он поворачивается ко мне и указывает на стол. — Попробуй греческие пирожки с сыром и медом. И мне налей чаю, — как-то устало просит он, потирая подбородок.