Букет для будущей вдовы

Олюшка, помню, смеялась: ""Художница растет!"" Она ведь не злая была Олюшка, веселая...

Бабуля снова задумалась, положила очки поверх стопки конвертов и скрестила худенькие ножки в щиколотках. Я тихонько встала и вышла из комнаты.

- Ну что? - зловеще поинтересовался Леха, неожиданно выскочивший из ванной и прижавший меня к стене. - Теперь бабу Таню терроризируешь? Какие ещё сногсшибательные версии закопошились в твоей умной голове?

- Во-первых, не понимаю иронии, которую ты вложил в определение ""умной"", - с достоинством отозвалась я.

- Во-вторых, в моей голове копошатся, как правило, не версии, а мысли. И, в-третьих, не надо устраивать мне допросов: я размышляю чисто для себя и никаких действий предпринимать не собираюсь.

- Да ладно тебе, - проговорил он уже почти миролюбиво, - давай лучше спокойно все обсудим. Мне жутко делается, как подумаю, чего ты опять наколбасить можешь. Ну как? Согласна открыть карты?

- А чего ради? Ради того, чтобы ты потешил свое тщеславие и разнес все мои соображения в пух и прах? Это мои личные мысли, пусть они останутся при мне.

Мы скоро уедем в Москву, обо всем об этом постепенно забудем...

Леха недовольно мотнул круглой головой: такой вариант его, похоже, не устраивал:

- Жень, подожди, я так понял: ты Маринку виноватой не считаешь?

Интерес к моему мнению мне польстил: я важно кивнула.

- Но тебе кажется, что ей что-то угрожает?

- Это ты по поводу нашего утреннего разговора, что ли?.. Успокойся, я просто так ляпнула.

Не думаю, чтоб за ней гонялся ваш Михайловский маньяк. Персонажей на первой картине было пять? Пять человек и убиты. С чего бы вдруг взяться шестому?.. Если тебе так интересно, мне кажется, что она просто что-то знает. Может быть, покрывает кого-нибудь.

- Ольгу Григорьевну?

- Слушай, Леха, отстань! Я ничего не думаю! У меня и так от всего этого голова пухнет. Одно я знаю точно: если б она была маньяком, то или вовсе не стала бы снимать эти репродукции со стены, либо сняла бы их заблаговременно!

На лестничной площадке хлопнула дверь.

Похоже, Елена Тимофеевна возвращалась от соседки. Митрошкин наскоро вытер шею полотенцем, тряхнул мокрой головой, как собака, вылезшая из воды, и, ухватив меня под локоть, поволок в комнату.

- Слушай, но ты ведь только вчера говорила, что надо попытаться спасти доброе имя Маринкиной матери! - зашипел он мне прямо в ухо, как только дверь за нами закрылась.