Зло

Сердце практически успокоилось, хотя Ястреб еще не выпил лекарство. И он вновь почувствовал собственную силу.

Ну что, суки, урыть его решили, с пленкой и бумажками к прокурору пойти? Нет, не выйдет. Заделаю я вас сегодня, заделаю. Сейчас он закончит писать и усталый, больной все-таки, в кресло усядется. А там, между подушкой и спинкой, рукоятка торчит. Простенькая такая, со звездочкой по центру. «Тэтэшник» там, «тэтэшник». Он его вынет и уложит этих козлов на пол, ребятам вызвонит, те приедут и отвезут их в карьер песчаный за станцией Кучино, там и оставят.

Сейчас, сейчас. Узнаете вы, волчары позорные, кто такой Леня Сретенский. А грешок он отмолит, Матерь Божья добрая, а Бог не прокурор. Простят. Немного осталось, совсем немного, с каждой буквочкой приближается смертушка Махаона и Ельцова.

Но вдруг чуть закружилась голова, и горячий пот потек по спине.

— По-моему, он готов, — сказал он.

— Бог не фраер, — облегченно заметил Махаон, — он все видит. Давай, Юра, бери бумажки, линять надо. Ты перчатки не снимал?

— Нет.

— Это правильно. Пошли.

Они осторожно вышли из дверей. Махаон спустился на лифте, а Ельцов пешком. Встретились у машины.

По дороге на Сретенку молчали. Махаон курил, отрешенно глядел в окно. Ельцов нарочито внимательно следил за дорогой. Его не терзало раскаяние. Только вдруг, склонившись над телом Ястреба, он понял, какая тонкая грань, зыбкая и непрочная, отрезает поступок от преступления. Он не убивал этого человека с потным лицом и дергающейся щекой, он даже не хотел его смерти, но стал ее причиной.

Ему приходилось убивать. Ножом, из автомата, в липких африканских сумерках. Но там он был солдатом и дрался с солдатами.

Когда выезжали в переулок, Махаон сказал:

— Ну что, Юрок, с крещением тебя? Первая разборка в жизни. Жмур есть, а мокрухи нет. Сегодня нам пошла карта. Ты знаешь, когда он завалился, волк позорный, у меня на душе полегчало. Менты обо мне давно забыли. Главное, пальцы нигде не оставить, а вот Ястреб не забыл обо мне, сука. Теперь могу жить спокойно.