Запрет на любовь

Пусть скажут спасибо, что вообще согласилась заполнить эту бредовую анкету.

— Держи.

— Ой, ты так быстро, — складывает листок пополам и убирает в папку. — Передам Матильде на следующей перемене. Спасибо, что не отказала. И… красивый костюм. Ты такая элегантная и…

— Джугашвили!

В кабинете появляется сын директрисы в сопровождении Горького и Чижова. Последние двое тормозят у двери, а этот несколько секунд спустя останавливается у моего стола.

Класс затихает.

— Джугели, — исправляю. Снова.

— Я буду называть тебя так, как посчитаю нужным, — цедит он в ответ.

— Не будешь.

— Ты действительно так думаешь? — усмехается.

— Чего тебе? — приосанившись, спрашиваю прямо.

— Какого икса ты тут?

— Где же мне ещё быть в восемь тридцать пять утра, Ромасенко? — выгибаю бровь.

— Ты непонятливая или тупая? Где угодно, но не здесь. Стукачам в нашем коллективе не место. Верно, ребята? — поворачивается к одноклассникам.

— Верно.

— Да.

— Полностью поддерживаю.

— Сто пудэ.

Прилетает отовсюду.

— Предлагаю даже проголосовать, чтобы по чесноку.

Строчка двадцать три, если что, — это я.

Все поднимают руки. Все, кроме Филатовой и Мозгалина, пытающегося соорудить очередное нечто из бумаги.

— Перестань настраивать коллектив против Таты, — вмешивается Полина.

— Заткнись, — бросает он ей. — Как видишь, Джугашвили, — в очередной раз намеренно коверкает мою фамилию, — единогласное решение.

— Не хочу тебя расстраивать, но решение о том, где мне учиться, буду принимать я, а не вы.

— Ты в этом уверена? — резко сбрасывает мои вещи с парты и опирается ладонями о стол.

— Уверена.

— Да ты и недели тут не продержишься.

— Откуда тебе знать?

— Интуиция, — кривит губы. — Советую свинтить отсюда, черномазая.

Что блин? Серьёзно?

— Как это по-мужски, оскорблять девушку, — усмехаюсь, глядя ему в глаза.

— Ты сомневаешься в моей гендерной принадлежности?

— Нет, в наличии интеллекта.

— Слышь ты, — наклоняется ближе, и между нашими лицами остаётся всего сантиметров пять. — Поосторожнее на поворотах. Острой на язык себя считаешь?

— Угадал, — едва заметно киваю.

— Прибереги его до того момента, как встанешь на колени, — угрожая, травит взглядом.

— Это, Ромасенко, случится разве что в твоём сне, — рикошетом по слогам проговариваю, и его лицо багровеет от злости.