Запад в огне

 — Камеры здесь такие, что не убежишь! — кивнул он на крепкое здание из красного кирпича. — В царское время в нем тюрьма размещалась. При поляках тоже… А в тридцать девятом году наши в гауптвахту ее переделали. При немцах опять здесь тюрьму восстановили, партизан и подпольщиков в ней держали.

— Выходит, здание это с биографией.

— Да еще с какой! Этому зданию лет двести пятьдесят будет! Стены метра два толщиной, решетки чугунные, царские, с вензелями. Хотели вырвать, но потом передумали. Крепкие! Как раз для арестантов.

— Гамула не безобразничает?

— Куда ему от нашего распорядка деться? Чтобы не безобразничал, два дня спать ему не давали, так что он и на минуту глаз не сомкнул!

— И как он выдерживает?

— Крепкий бандеровец, — уважительно протянул старший лейтенант. — Уставится в одну точку и смотрит, не моргая.

— Хорошо. — Тимофей затушил папиросу. — Приведите его, допросить хочу.

— Сделаем.

Капитану для допроса арестованного предоставили небольшой кабинет с низко нависающим сводом, отчего помещение выглядело еще более мрачным.

Не убежать!

Вскоре привели бывшего куренного атамана Остапа Гамулу со связанными за спиной руками. Выглядел он неважно: мрачный, с осунувшимся, изможденным лицом. На слежавшиеся волосы налипла солома, на длинных ссохнувшихся руках тяжелые наручники.

— Побудьте за дверью, — приказал Романцев автоматчикам, — уж сам как-нибудь справлюсь.

Арестант тяжело опустился. Только сейчас можно было понять, насколько тяжелыми были для него прошедшие дни: щеки, оставив глубокие морщины, запали в глубину рта и поросли серой щетиной, глаза, воспаленные, красные, взывали к немедленному отдыху.

— Нам нужен Коршак. Где его искать? Как скажешь, тогда можешь спать сколько захочешь.

— Хочу видеть Оксану! Потом все остальное…

— Хорошо, ты ее увидишь.

Остап Гамула был изнурен, выжат до последней капли, оставалось только удивляться, откуда он находил силы, чтобы держаться. Голос звучал твердо, ничего похожего на психологический надлом.

Пытка сном — одна из самых тяжелых. Не поспишь день-другой, а на третий готов отдать оставшиеся годы, чтобы только вздремнуть на несколько минут.