Забытые смертью

Женщина так похожа на одинокую березу, растущую на берегу и протянувшую к ней ветви-руки.

Отлюбила, отпела, отсмеялась… Поредели листья у дерева, потускнела, увяла женщина. Избороздили морщинами невзгоды — обоих. Но не согнули, не сломали. Не вырвали жизнь.

Туман — еще не снег. Морщины еще не старость. Стремительная фигура женщины вот-вот поднимется наверх — к теплу, к людям. Здесь она — хозяйка. А значит, нет для нее старости. Она и сегодня — единственная, самая нужная, лучшая из всех, каждому… А потому у нее, как у тайги, впереди много весен, чтобы жили в глуши, забыв о горестях, берендеи.

Володька прятал свои картины, но их находили, рассматривали. Понимали по-своему. Потом за ними приезжала Муза и, рассмотрев каждую, увозила с собой в Якутск. Володька переживал. Как воспримут его работы маститые художники? Поймут ли?

Гордостью Прохоренко были несколько картин, которые удалось ему написать в ненастные дни. Это и портреты лесорубов, и пейзаж — уголки дремучей тайги. И молодые саженцы деревьев, прижившиеся на местах вырубок.

Старость и юность, мудрость и неуемная мечта, прозрачность неба над седым Алданом и в глазах стариков. Слезы и смех… Они переплелись в работах, как солнечные лучи в каждой капле росы."

"Увидел Прохоренко, как доверчиво дружит с людьми тайга. Их, не признанных в свете, обманутых и униженных, она любила искренне. Потому и застыл на картине, как в жизни, белый-белый горностай на ладони Сашки, ученого-ядерщика. Горностай смотрит на человека умными глазами.

Теплинка тайги, ее кровь и жизнь. И руки. Александра держат его бережно. Большие и шершавые. В них зверьку тепло и уютно. Грызет горностай кусок сахару, как малое дитя, — нос морщит. А большой человек у него прощенья просит. Значит, есть за что…

Старая медведица, прохворав в берлоге зиму, бок о бок с лесорубами, перестала их бояться. Даже за кустами не пряталась уже. И, подлечившись за лето, к осени совсем свыклась с людьми. И ветки на берлогу уже не носила со всей тайги.

Брала готовые на деляне. Соорудила над берлогой целый стог. От палатки — рукой подать. Да так и осталась на картине «Добрые соседи».

От зла и горя, от болезней и депрессий лечила тайга людей, оставаясь в памяти смешными случаями.

Вон медведица рысь с деляны прогоняет. Не терпит чужих в своих владеньях, ругается, как пьяный Прохор на сельских баб. От рыси шерсть клочьями летит. Но та успевает ускользнуть, вырваться из лап, но не от глаза художника.