Забытые смертью

Они перестали ссориться, выяснять, кто как пережил войну, кто больше выстрадал и ждал…

— Оно, конешно, бабам с детьми в войну не беда — цельное горе. И уж сколько им привелось испытать, лучше не вспоминать. Вон, Фенька твоя, все зимы заместо кобылы зимой в лесу дрова возила. На себе. А по весне в соху впрягалась. Чтоб двоих галчат ваших прокормить. И мерзла, и надрывалась. Да что ты об том знаешь? Мужик, он всегда воевал. Привычный к тому. Нет врага — с соседом подерется, нет соседа — бабу колотит. Такая натура.

Торшин соглашался с ним. И уже не спрашивал жену, любит ли она его, как прежде.

«Чем меньше знаешь, тем спокойнее живешь», — решил для себя.

И все бы в семье было спокойно. Да вот приехала в село из города новая бухгалтерша.

С высшим образованием, с опытом, она откровенно сказала председателю колхоза, что хочет перевести дух. Немного привести в порядок нервы.

Сказала, что семьи не имеет, а потому время на работу не ограничено. Была ли она замужем или нет, ничего не сказала. Попросила для работы отдельный кабинет. И вскоре приняла бухгалтерию от старого Ивана Семеновича, уходившего на пенсию.

Новую бухгалтершу звали Ниной Николаевной.

— Я люблю, когда меня называют Инессой. Родители не учли фактора времени и дали примитивное имя. А я не люблю серость. Ни в чем.

Бабы — табельщица, кассирша, бригадиры полеводов — откровенно рассмеялись. Да и было отчего. Новая бухгалтерша была не просто неприятна, а откровенно безобразна внешне.

Двухметрового роста, огненно-рыжая, с одутловатым веснушчатым лицом, мутными серыми глазами и широким ртом, густо накрашенным помадой морковного цвета, с бровями, выщипанными в гитарную струну, она одевалась не по возрасту вызывающе, непривычно для деревенского люда.

В свои сорок с хвостиком носила юбки, выше дозволенного открывающие грубые мослатые колени, яркие кофты с глубоким декольте, из него, как на дрожжах, лезло наружу перекисшим тестом дряблое бабье тело. Морщинистую шею ее украшали крупные красные бусы — дешевые, цыганские.

В обессиленных мочках ушей болтались сережки чуть ли не до плеч.