Царь-гора

 – Что вы, ну какой из меня анархист?!

– О! И какое же у вас нынче самоопределение, позвольте узнать? – полюбопытствовал отец Павел.

– Так ведь монархист я, батюшка. Как писал один философ после революции, «я стал, по подлому выражению, царист». А вы что подумали?

– А я, представьте, так и подумал. Из анархистов в монархисты – это для русского человека очень естественно. Как и обратно, минуя середину. Потому как середины для русского человека не существует.

– Тудыть ее в качель, – ввернул Федор.

"– Имейте в виду, быть монархистом в наше время немодно. Нынче на дворе снова «завоевания февральской». Самодержавие – весьма сложная форма власти. Остальные по сравнению с ней – упрощение. Люди привыкли, что правит бездушный механизм, машина государства, им так легче понимать и ругать происходящее. Смысл монархии как живого, очень чувствительного организма им недоступен. Следовательно, отвергаем.

– Знаете, меня это не пугает. Когда я был на горе и читал завещание полковника… а ведь действительно завещание, самое настоящее… я просто понял, что получил наследство.

– В Церкви это имеет вполне определенное название – благодать Святого Духа. Ваше приобретение также должно иметь обозначение, – убежденно заявил отец Павел, – иначе вас легко будет сбить с толку.

Федор посмотрел на него внимательно, кивнул.

– Вы правы. В таком случае скажу просто – я получил в наследство Россию. Ту, которая жила в сердце полковника Шергина. В его время эта Россия уже не существовала. Да и была ли она когда? Но в мое время она еще не существует. Еще. Вы понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– А эти документы, – Федор вынимал из шкатулки бумаги и раскладывал на столе, – я хочу отдать вам. Вы лучше меня знаете, как ими распорядиться. И это тоже. – Поверх писем легло старое Евангелие в пятнах крови.

Отец Павел трепетным движением руки открыл книгу с покоробившимися страницами, прикоснулся к бурым метинам. Затем перебрал бумаги.

– Письмо вашего прадеда вы тоже отдаете?

– Разумеется. Оно принадлежит не мне. Вернее, не только мне.

…Не найдя Аглаи, Федор вернулся домой и с грустью стал паковать вещи. Несколько месяцев мысль о возвращении в Москву не посещала его, что само по себе, если задуматься, было странно.