Три Анны

В ответ няньке мамушка белозубо смеялась, становясь похожей на юную невесту, разряженную для смотрин.

Сгорел тот салопчик вместе с домом, и пепел уже, поди, по ветру развеялся. И все мамушкины вещи сгорели на пожарище, даже напёрсточка или гребешка из косы на память не осталось.

Невысокий, жилистый Зяблик, славящейся среди клиросных певчих особо раскатистым басом, широко взмахнув рукой, предложил Ане устроиться на пышной куче выделанных овчинных кож:

– Покатишь, Анна Ивановна, со всем удобством. Я тебе и подушечку под головку подложу, чтоб слаще дремалось.

Сперва Аня хотела отказаться, но, взглянув на груду мягкой рухляди, представила, как в такт неторопливому лошадиному бегу выделанные шкуры зыбко прогнутся под её телом, и почувствовала неодолимую дремоту.

– Спаси Господи, дядя Митрофан.

Готовый услужить шубник для тепла накинул на Аню самую лёгкую овчинку, укутав её почти до бровей, и ласково пророкотал:

– Спи, касатка, путь долгий.

Дорога шла вдоль реки. Аня с благодарностью откинулась на тёплые шкуры, хранившие кисловатый запах квасцов для выделки, и стала смотреть на проплывающие в небе облака.

Сидя на облучке, дядя Митрофан что-то негромко бурчал себе под нос, порой принимаясь вполголоса затягивать извечную ямщицкую песню, среди лесной тишины звучавшую как протяжный плач.

Новенькая, на совесть сработанная телега, ещё не потемневшая от частых непогод, катила ходко, изредка скрипя колёсами по попадающимся на дороге булыжникам.

Под мерное раскачивание телеги мятежные Анины думы рассеивались в осеннем воздухе, постепенно становясь плавными и неторопливыми.

Наверное, Аня спала крепко, потому что, когда телега резко встала, она не сразу поняла, где находится. Овчинная шкура укрывала её с головой, поглощая сторонние звуки, на фоне которых явно слышался загадочный монотонный свист, переходящий в жужжание.

– Приехали, дядя Зяблик?

Аня пошевелилась, рывком скидывая с себя овчину, да так и осталась лежать, не сумев быстро осознать происходящее. Взгляд выхватил согнутую спину Митрофана, прикрывающего руками лицо, и зловещего человека в надвинутом на лицо капюшоне, вокруг головы которого с воем вращалась серое колесо. Это выглядело страшно и непонятно.