Старая дева

Родня — лотерея, мы сами выбираем себе по-настоящему близких людей.

Я завтра же отпущу Федота — пусть идет, раз ему хочется, без условий, я дам ему вольную. Дам денег — он заслужил. И помолюсь за него Преблагому, может, он услышит мои молитвы — девушки-женщины, не то юной, не то зрелой, не то наивной, не то циничной. Может, он воздаст мне за труды.

Лошадь фыркнула недовольно, сбилась с шага, и я подняла голову. Впереди на дороге, ведущей к реке и мосту, кто-то стоял. Я вгляделась.

— Тебе чего? — крикнула я, трогая лошадь и подъезжая ближе к той самой женщине, что молилась в церкви.

Никакой опасности от нее не исходило. Очень усталый вид, немудрено, роды — процесс нередко выматывающий не только роженицу. Одежда ее была чиста, волосы спрятаны под платком; она подняла руку и попросила:

— Дай мне вольную, барышня.

— Ты моя? — вырвалось у меня.

И зачем тебе вольная? Один, другой, и логично, конечно, распустить тех, кто служить мне не хочет или работает из-под палки, но не за красивые же глаза, тот же Федот — рукастый мастеровой. А эта — повитуха, и если мне…"

"— Ты повитуха? — атаковала я крестьянку вопросами. — Постой, тогда не спеши… Давно принимаешь роды? Успешно? Как баб в тяжести смотришь? Многое ли про чадо можешь узнать?

Никуда ты не пойдешь, дорогая, пока не наладишь мне локальный родильный дом.

— Ведьма я, — прошелестела крестьянка. — Моревна. Не признала, барышня Елизавета Григорьевна?

Черта с два. Если верить Федоту, я истерила в последний раз, когда была наша с ней встреча, а сейчас мне было решительно все равно.

Да ничего, поняла я с какой-то спокойной обреченностью.

— Думаешь, это спасет? — продолжала Моревна, указывая на Око. — Побрякушка. Стоит денег немалых, но не спасет.

В любой непонятной ситуации вступай с противником в переговоры. Пока он не атакует, можно понять, что ему от тебя надо.

— Что ты от меня хочешь? — спросила я.