Старая дева

Елизавета Нелидова, может, причину и знала, только память ее мне была неподвластна — разве что лишь тогда, когда мне угрожала верная гибель, что-то подсказывало, как поступить.

— Для кого ты крала продукты? — сурово спросила я. — Для Моревны?

Украдено много для пропитания одного человека, даже для двоих. Но беглой ведьме нужно что-то есть? Или это вредительство, ничего больше, своеобразная месть, ведь продать на базаре ворованное нельзя?

— И где скрывалась сама? Зачем убежала?

Что бы Татьяна ни ответила, я передам ее уряднику.

— Ничего я не скажу, проклятая! — злобно выкрикнула Татьяна, впрочем, негромко.

— Мне не скажешь — скажешь уряднику, — пожала я плечами. — У него есть способы заставить тебя говорить, верно, Лука?

Откуда я это знаю?.."

"Громыхая сапожищами, вернулся Кузьма и встал позади Татьяны. Мера предосторожности, быть может, излишняя, куда она денется со связанными руками и ногами.

— А как же, барышня, — протянул Лука и плотоядно покосился на стол. Я, заметив это, махнула рукой — мол, садись, голодный же. Да и Кузьме полезно посмотреть, каких вершин можно достичь, коли служить мне верой и правдой. — Вона, золотая лента, и захочешь соврать, а не соврешь.

Пояснив, Лука уселся за стол напротив меня и с аппетитом принялся за еду.

— Лука? Что за лента?

— А, барышня, не-бреши-вервь, — расшифровал староста. Я закатила глаза, но больше для демонстрации недовольства.

— Лука?.

Он положил ложку обратно в тарелку, поспешно вытер каплю с бороды. «От же дурная», — говорил мне его полный непонимания взгляд, но я ничего не могла поделать с собственной неинформированностью.

— Да что вам, барышня, от меня надобно? — взмолился Лука, обиженно хлопая глазами. Прикидывался, что оскорблен до глубины души, прикрывая растерянность; затем снова вернулся к еде.

— Зачем сбежала? Для кого крала продукты? Где Моревна? — повернулась я к Татьяне.