Сотник

Но ответь, зачем мне крепость добрую ставить на земле супруга твоего? Это дорого. Это долго. Это сложно. Глупо тратить столько сил, чтобы все бросить и убежать.

Анастасия Романовна скосилась на сотника. Но промолчала.

Говорить ему о своих подозрениях в его намерении захватить власть в державе она не стала. Но парень все понял по ее взгляду.

– Глупо.

– Что глупо? – тихо переспросила она.

– Я – простой помещик. По крови. А вся эта болтовня – просто болтовня. Церковь не порушит свои догматы. К тому же я тихо сижу под Тулой и в столицу не лезу.

– Тихо?! Ты это называешь тихим сидением?!

– Я просто хорошо служу службу.

– Службу ли?

– Если ты мне не веришь, то забери мою жизнь. Вот он я. Весь в твоей власти.

Царица, чуть помедлив, кивнула и удалилась, произнеся напоследок:

– Отдыхай.

Андрей послушался и лег обратно.

Страхи Анастасии Романовны ему были понятны. Однако только сейчас он о них задумался. Серьезно задумался.

С формальной точки зрения парень являлся обычным помещиком без рода и племени. Причем даже на поместной службе он стоял всего в третьем поколении, ибо туда поверстались его деды.

Откуда сами деды взялись?

По словам дяди Фомы – из удельной княжеской дружины. Но об этом не болтали, так как там была какая-то некрасивая история. Дядя и сам ее не знал, а дед молчал как рыба. Лишь по пьяни раз обмолвился. Так что для всех – Андрей слыл безродным помещиком. Удачливым. Славным. Но абсолютно безродным.

У него имелись определенные заслуги. Но главным его ресурсом являлась слава. Серьезная, громкая слава.

Скорее всего Царь с Царицей тоже это понимали. И максимум что ему тут грозило – ревность Государя. Поэтому он и держался подчеркнуто скромно.

Это первая сторона медали.

А ведь была и вторая, основанная на слухах.

Молва утверждала, что Андрей – князь Всеслав. И он был вынужден играть игру, чтобы и молву не разочаровать, и открыто не начать претендовать на признание.

После той беседы в Туле и последующей попойки князья более его не задевали. И общались. Нормально общались.

Это и радовало, и пугало одновременно.

Радовало потому, что травля – не самая лучшая вещь на свете. И жить в ее атмосфере такая мерзость, что даже врагу не пожелаешь. А пугало из-за того, что выглядело все так, будто бы они его приняли и признали.