Хаски и его учитель белый кот. Том III

— Шесть дней?

Ши Мэй очень нежно погладил крылья золотохвостого голубя, но вдруг из его рукава высунулась пестрая рогатая гадюка и, молниеносно вцепившись в шею голубя, вмиг заглотила покладистую мирную птичку.

Все произошло в мгновение ока, при этом на лице Ши Мэя даже мускул не дрогнул, словно он давно уже к этому привык.

С улыбкой смахнув упавшие на одежду перышки, он поднял голову и сказал:

— Вот и славно. Таким образом мы пробудем на горе Цзяо еще три дня, а потом отправимся к Цитадели Тяньинь и будем ждать.

Перышки упали в пруд, и легкая рябь от них мягко разошлась по воде, разбив отражение двух мужчин на берегу.

— Его духовное ядро придаст вам невероятную мощь и сделает непобедимым. Если все сложится удачно, то в ближайшее время вы сможете получить все, к чему так стремитесь.

После этого разговора Тасянь-Цзюнь с тяжелым сердцем вернулся в тайную комнату на горе Цзяо.

Сознание Чу Ваньнина по-прежнему находилось в не лучшем состоянии. Видимо, до этого он читал книгу, но к этому моменту заснул прямо за столом.

Какое-то время Тасянь-Цзюнь просто стоял рядом со столом и смотрел на него. Казалось бы, перед ним был всего лишь человек, одинокая плошка светильника и свиток с даосским писанием, однако, повидав в своей жизни немало роскоши и блеска, красок и цветов, он все же никогда еще не видел ничего более прекрасного.

Чу Ваньнин ведь просто ничто.

Что в нем красивого?

Эта беспокойная и тоскливая мысль никак не желала покидать его.

— … — вскоре потревоженный им Чу Ваньнин проснулся и открыл глаза. После сна глаза феникса были все еще затуманенными и теплыми, но стоило ему очнуться и вспомнить, что перед ним жестокий и бесчеловечный Наступающий на бессмертных Император, и его взгляд тут же резко похолодел.

Все эти изменения не ускользнули от глаз Тасянь-Цзюня. Тоска и недовольство тут же проросли в его сердце, как сорная трава, так что в итоге он не выдержал и сгреб Чу Ваньнина в болезненно крепкие объятья.

— Снова сходишь с ума, да?!

С приглушенным стоном этот человек тут же был грубо прижат грудью к стене. Тасянь-Цзюнь жарко и отчаянно зацеловывал его от загривка до губ, от губ до подбородка. Наконец, глубоко вздохнув, он хрипло спросил:

— Я нравлюсь[269.