Штрафники не кричали «Ура!»

Затвор пистолета… Этот звук ни с чем не спутаешь…

— Стой!… — Ее голос властен и беспрекословен. Силуэт приближается. Она делает несколько шагов и подходит к нему. Сначала в его живот упирается ствол пистолета, потом — прижимается она.

— Я могла пристрелить тебя… — устало и как-то жалобно произносит Зина. От властности не осталось и следа."

"— Разве санинструктору полагается пистолет? — произносит Аникин. Голос его звучит излишне резко. Он сам собой недоволен. Хотел бы уйти — ушел.

А лучше — вообще бы не приходил.

— Это подарок товарища майора… — совсем жалобно произнесла она. — Трофейный «вальтер». Сказал мне: «Полезет кто — пристрелишь…»

Андрею вдруг стало жалко Зину. Каково ей тут, один на один с оравой оголодавших, ожесточившихся на весь свет мужиков, среди крови и смерти? Тут не все многожильные выдерживают, а она…

— Но я же не лез… — произносит он как можно мягче.

— Ты любишь ее… — вдруг произносит она. Андрей чувствует, что тело ее потихоньку начинает трястись. Она плачет, беззвучно.

— Ты любишь ее, — повторяет она, всхлипывая. — А я — дура… Позавидовала чужому счастью. Так захотелось, чтобы меня тоже так любили… Война, будь она трижды проклята…

Ладони Андрея касаются ее лица. Пальцы осторожно находят ее мокрые глаза и щеки. Его губы ловят соленую влагу, потом неожиданно делают рывок. Поцелуй соединяет их лица, и словно горячая соленая волна сметает все рассуждения и преграды. Их руки и губы соединяются с такой силой, что, кажется, ничто не сможет заставить их разъединиться.

Андрей расстегивал на Зининой гимнастерке шеренгу послушных пуговиц, потом ремень, туго стянувший ее тонкую талию. Ее пальцы делали то же самое, а губы успевали осыпать его лицо, шею и грудь градом поцелуев. В их спешке было что-то обреченно-отчаянное.

Андрей не спрашивал этого у судьбы. Он ловил и хватал ладонями и ртом ее нежно-упругие груди, ее сильные, гладкие бедра.