Штрафники не кричали «Ура!»

Именно в них, в этих листочках, бережно хранимых в нагрудном кармане гимнастерки, Андрей черпал силу и крепость своего изможденного духа.

Ему стало как-то особенно больно, когда он услышал о досмотре писем. Как будто чьи-то грязные, жирные руки залапали, захватали что-то целомудренно чистое. Чьи-то… Известно, чьи… Где-то в глубине души Андрей соглашался: Зинаида права. Ему лучше сейчас в батальоне не оставаться. При мысли о том, что он столкнется лицом к лицу с капитаном, в нем подымалось то самое, звериное, клокотавшее внутри.

Вряд ли он сможет сдержать себя. И еще этот чертов старшина. Только-только плечом к плечу отбивали танковую атаку и прощались с жизнью. И вот уже смотрит волком и готов разорвать на куски. Но возможного столкновения Андрей не боялся. Война, и в особенности штрафная рота, сделала его фаталистом. Семи смертям не бывать, а одной — не миновать… И правильно он не убил того немца. Почему-то Андрей вдруг явственно ощутил, что, не выстрелив в угоду комбату, он совершил очень важный для себя самого поступок. Мысль об этом укрепляла, как прикосновение к Лериным письмам. Чем больше Андрей об этом думал, тем безразличнее ему становились последствия его поступка. Да, черт возьми, он поступил правильно, и это самое главное.

XX

Совсем другое не давало Андрею покоя.

Зинаида… Ее теплые губы касаются его уха и шепчут. Этот шепот… Его кожа улавливает горячее движение воздуха и близость ее тела — пахнущего чистотой и желанием, взятого в тесный плен выстиранной и выглаженной гимнастерки.

Ее груди часто-часто вздымаются под гимнастеркой. Ткань болотно-зеленого цвета, она натянута до предела тяжелыми полушариями грудей. Они возле самого его лица, и, кажется, они страстно призывают: «Бери нас… освободи нас…» И Андрей откликается на этот зов, и его неумолимо, словно в тягучую трясину болота, затягивает в зеленую мглу неодолимой страсти.

— Кто здесь… Не молчи, я выстрелю…

Ее торопливый, сбивающийся голос выдает волнение. Андрей молчит.

Она совсем рядом, шагах в пяти, но ее силуэт еле-еле различим на фоне иссиня-сиреневой линии далекого горизонта. Там, на западе, за немецкими позициями, степной небосклон еще чуть подсвечен недавно потухшим закатом. Теперь он видит ее силуэт еще четче. Именно в этот миг он вдруг решает уйти. Андрей резко встает и делает шаг в сторону кромешной ночи. Оттуда, из-за непроглядного полога, доносятся голоса обозников. И тут раздается клацающий металлический звук.