Штрафники не кричали «Ура!»

Семью свою сильно любил. Тосковал по ним… Вот и на мне вымещал, видать, тоску свою… А все одно — война проклятая… Так-то… отмучился человек, и Бог ему судья…

В словах ее не прозвучало ни осуждения, ни злости. Андрея удивило то, как Зинаида сказала про семью Михайлина — как-то по-бабьи просто, с искренним, выстраданным терпением и жалостью.

— Только в медсанбат отправлять меня не надо… — вдруг с упрямством сказал Аникин. — Рана пустяковая. На мне как на собаке заживает.

— Мне лучше знать… — отрезала Зиночка.

По лицу ее вдруг скользнула еле заметная улыбка:

— А заживает на тебе как на собаке известно, почему.

Андрея как ошпарило.

— Откуда ты знаешь?… — отрывисто спросил он.

Прежнее женское любопытство вновь сквозило в ее внимательных глазах.

— Гляди-ка, как ощетинился… Да уж знаю. Замполит письма досматривал, что к тебе приходили. Ты ж из штрафных… Так что капитану положено было. И из госпиталя. От Леры твоей…

Последние слова санинструктора Зиночки прозвучали неожиданно сухо.

— Ну ладно, замполит… А тебе откуда про Леру известно?… — Аникин еле сдерживался, чтобы не сказать ей в лицо что-нибудь грубое.

— Известно откуда. Попросила я капитана… А он мне ни в чем отказать не может…

— Шлюха… — зло процедил Аникин.

К его удивлению, Зиночка нисколько не обиделась.

— Уж очень она тебя любит, — вдруг сказала она. — А ты ее?…

— Не твое дело! — отрезал Андрей. Злость его отчего-то поутихла.

— Она красивая? Неужели красивей меня? — Слова санинструктора Зиночки звучали совершенно серьезно.

Зрачки ее заблестели. Вдруг она наклонилась к нему порывисто, к самому его уху. Андрей почувствовал небритой щекой касание ее русых волос, пьянящий запах ее атласной кожи. Голова закружилась у Аникина, когда его ухо, ощущая мочкой касание ее теплых губ, слушало ее прерывистый шепот:

— Обоз поздно отправят… Ты не теряйся никуда. Жди меня у осиновых зарослей.