Рваные валенки мадам Помпадур

Люба сжала кулаки:

– Она не моя! Геннадию в голову взбрела! И я его наказала.

Олегу Евгеньевичу вновь стало не по себе.

– Наказала?

Любаша кивнула:

– Разве можно оставить в покое человека, который так поступил с несчастной Галей? Я просила слегка ее побить, скорей, даже напугать, но никак не насиловать.

– М-м-м, – протянул Олег Евгеньевич, – и что же случилось с Васькиным?

Люба опустила глаза:

– Я ужасно расстроилась, когда поняла, как он поступил с Бутровой, но решила это забыть. И вроде все быльем поросло! А недавно отвратительный Васькин меня нашел, ей-богу, не понимаю как, и заявил невероятную глупость!

Доброва заломила руки:

– Ни одному человеку в голову такое не взбредет! Знаете, чего он хотел?

– Денег за молчание? – предположил Медов.

– Если бы! – подпрыгнула Люба. – Он сказал, что смертельно болен, физически страдает, не сегодня-завтра умрет, просил адрес Галины, хотел перед ней покаяться. Пришлось его избавить от мучений.

– Избавить от мучений, – повторил Медов. – Каким образом?

Любочка понизила голос:

– Мы в работе используем разные препараты, в том числе дихлофозол.

– Он там случайно оказался? – задал наводящий вопрос психотерапевт. – Ты его ненароком со стола в музее вместе с кошельком взяла и в сумку положила?

Люба выпрямилась:

– Вы меня знаете. Я вам никогда не лгала. Нет. Специально его прихватила. Васькин от цирроза погибал, его следовало избавить от мук.

– И больше никакой мотивации? – дожимал терапевт клиентку."

"– Он мог по глупости найти Галину, поехать к ней, – говорила Доброва. – Разрушил бы весь мой мир. Это было не убийство, а самозащита. Попроси он денег, я бы его не тронула, но Геннадий решил поиграть в покаяние. Вот его дочь, Ольга, та с меня ежемесячно двести евро имеет.

– Ты платишь шантажистке? – ахнул Медов. – Вот ведь глупость! Надеюсь, ты не собираешься угостить и девушку ядом.

Любаша нахмурилась.

– Вы мой врач и знаете, что я на убийство не способна.