Рваные валенки мадам Помпадур

Ваня, немедленно займись Любочкой.

Иван корчил гримасу, но отправлялся исполнять приказ. Люба окидывала мальчика взглядом и бубнила:

– Не хочу!

– Мама, ей неохота! – радостно кричал Ваня.

Но у Анны Егоровны были строгие принципы. Ни один ребенок не имел права выглядеть на ее вечере печальным. Доброва любила повторять: «Не знаешь, как стать счастливым, – мы тебя научим. Не хочешь учиться – заставим». По глубочайшему убеждению Анны Егоровны, ребенок должен быть активен, бодр и учиться на одни пятерки. Услышав радостный вопль сына, Доброва хватала его за плечо, подводила к Любе и говорила:

– Любаша! Немедленно ступай с Ванечкой играть в ручеек.

Девочка нехотя сползала с насиженного места и протягивала Ивану руку, которая на ощупь напоминала дохлую рыбу. Ваня брал навязанную ему подругу двумя пальцами за ладонь, и они брели «веселиться».

Как-то раз Руфа сказала Ване:

– Хочешь, избавлю тебя на сегодня от Любки?

– Ага, – оживился друг, – а то маму не переспоришь.

– Не, – пообещала Руфа, – не сегодня. Смотри.

Руфина взяла стакан вишневого компота, побежала мимо дивана, где с видом Царевны Несмеяны сидела Казакова, как бы нечаянно споткнулась и вылила красную жидкость на белое платье девочки.

Руфа рассчитывала, что Люба уйдет в ванную и застрянет там на целый час, замывая пятно, но апатичная Казакова неожиданно зарыдала в голос:

– Мое платье! Мое новое платье! Я его первый раз надела! Папа привез его из Венгрии! Мое платье!

Все кинулись утешать Любу, но та закатила такую истерику, что понадобился врач.

– Где же Любочка, я по ней соскучилась!

Подруга отвечала:

– Уроков много, дома осталась, зубрит английский.

Но на сорокалетие Добровой Люба соизволила явиться.

– Очень умная девочка, – одобрительно отметила Анна Егоровна.

– Идет на золотую медаль, – не преминула похвастаться Мария Николаевна.

С Руфой и Ваней Люба общалась приветливо.