Последний адмирал Заграты

— Не может быть! Не может! Нет!!

Увидев рябь впервые, астролог счел ее обыкновенной помехой, вызванной некачественным соединением, однако теперь, на точке, она означала…

— Галилей!"

"Она означала, что ему придется и дальше сидеть у запущенного наполовину астринга, наполовину в Пустоте, наполовину в реальности. Сидеть и впитывать в себя ту дрянь, которую выплевывает разогнанный Философским Кристаллом астрелий. Сидеть и надеяться на чудо, потому что выключать астринг Квадрига права не имел.

— Галилей!!

Астролог взялся за трубу и хрипло ответил:

— Не меньше двадцати минут, капитан.

Подлая Пустота решила пошутить.

— Двадцать минут?

— Галилей не ошибается.

— Базза, мы можем подняться еще выше?

— Там слишком сильный ветер, мессер! Нас выбросит из точки!

— Лилиан, почему мы не улетаем? — Георг испуганно трясет руку девушки. — Я боюсь!

— Астролог пытается создать «окно», скоро у него получится…

Мостик прошивают пули. Четыре пули. Вылетели из пола, оставив после себя идеально круглые отверстия, и спрятались в потолке.

— «Шурхакены», — невозмутимо сообщает Валентин.

Генрих стискивает зубы и обнимает Густава. Лилиан судорожным жестом гладит маленького Георга по голове и переводит взгляд на своего героя.

Помпилио вздыхает.

Западня.

Пулеметы и пушки «Амуша» не справляются. Им помогают выскочившие на открытый мостик вулениты, стреляют по аэропланам из дальнобойных винтовок, но всё равно: пулеметы и пушки не справляются. Лупят, не переставая, но не справляются.

Хитроумные подвески позволяют стрелкам вести огонь почти отвесно вниз, однако изрядный кусок днища все равно остается без прикрытия, и самолеты умело этим пользуются. Они не могут подняться на высоту «Амуша», а потому заходят снизу, резко забирают вверх, расстреливают беззащитное пузо цеппеля, отворачивают и уходят почти безнаказанными. Они атакуют по очереди, один за другим, но их настолько много, что пули прошивают цеппель почти непрерывным потоком.

«Сделай что-нибудь», — беззвучно молит взгляд девушки.

В нем больше нет адигенской холодности, в нем только надежда.

И Помпилио кивает, так же, без слов, отвечая: «Сделаю».

Для тебя, мой загратийский цветок, всё, что угодно.