Последняя из рода. Скованные судьбой.

В обороне они потеряют меньше людей, чем если будут слепо атаковать, но... но еще никто не выигрывал воины защищаясь.

— Нужно делить войско, — воспользовавшись воцарившимся молчанием, убежденно заявил полководец Осака.

Мамору посмотрел на него и ничего не сказал, но его губы тронула кривоватая усмешка. Талила подавила вздох.

— И оттягивать внимание и силы Императора, — жестко, непримиримо добавил полководец.

Им вновь предстояло быть порознь. Она бросила на Мамору взгляд из-под опущенных ресниц. Господин Осака был прав.

Талила почти перестала вслушиваться в то, что они говорили, и не отводила взгляда от лица мужа, подмечая малейшие изменения в нем.

Через четверть часа Мамору вскинул в воздух кулак, призвав всех к молчанию. Он повернулся, посмотрев почти на каждого, кто толпился вокруг него, прежде чем заговорить."

"— Полководец Осака прав, — сказал он негромко, заставив всех замолчать и внимательно прислушиваться к его словам.

Это было ожидаемо, это было так ожидаемо, но у Талилы все равно словно оборвалась, лопнула струна. В животе тотчас зародилась тошнота, внутренности скрутили железные щипцы. Она, сама того не осознавая, подалась вперед и опомнилась, лишь когда сделала шаг и оставила позади себя двух полководцев и Такахиро, притянув к себе множество взглядов.

И взгляд Мамору.

Конечно же, он возглавит войско, в котором шанс умереть будет многократно выше. И она уже предчувствовала, куда он прикажет отправиться ей. Он не позволит ей его сопровождать. Не возьмет с собой. И будет рисковать своей жизнью в одиночестве.

Несправедливость и страх были столь сильными, что Талиле показалось, они вгрызались в нее стальными когтями. Она резко опустила голову и отвела взгляд, так ничего и не сказав. Чтобы поговорить с мужем наедине, ей пришлось ждать довольно долго.

Конечно же, она была все это возле него. Но почти не говорила, потому что боялась, что голос ее подведет. Сорвется, и слова перерастут в жалкие всхлипы, а такого Талила не могла себе позволить. И потому она молчала и лишь кивала, если кто-то спрашивал ее согласия.