Плененный принц

Под безжалостно палящим солнцем стены, дорожки и лестничные ступени постепенно нагревались, а ночью мрамор отдавал тепло, как свежеобожженный кирпич. Океан, видимый с внутреннего двора, при каждом приливе словно отступал от сухих скал.

Дворцовые рабы-ученики охлаждались, как могли: прятались в тени, отрабатывали мастерство владения веером, окунались в бодрящую воду купелей, морскими звездами растягивались у открытых бассейнов и, лежа на горячих гладких камнях, обрызгивали друг друга прохладной водой.

Эразму жара нравилась.

Ему нравилось, что в такую пору сложнее учиться и сосредоточиваться. Ведь обучение во дворце должно быть сложнее, чем в садах Нерея. Эти сложности стоят золотой ленты на шее, символизирующей золотой ошейник, который он заслужит по окончании трехгодичной подготовки. Они стоят золотого значка, который носит на плече Эразм, – почти невесомого, с гравировкой в виде львиной головы – эмблемы его будущего господина. Стоило Эразму подумать об украшении, как сердце его трепетало от радости.

Утренние уроки Эразму давал Тархон в маленьком тренировочном зале, полном приспособлений, которые он никогда не использовал, потому что все время от восхода солнца до полудня посвящалось отработке трех поз. С совершенно равнодушным видом Тархон делал замечания, и Эразм не без труда исправлялся. После каждой серии поз наставник командовал: «Снова». Потом, когда удерживать положение становилось невмоготу – когда мышцы начинали болеть, когда волосы намокали, руки и ноги скользили от пота, – Тархон коротко повторял: «Снова».

– Значит, самый прекрасный цветок Нерея наконец расцвел, – сказал Тархон в день прибытия Эразма и провел планомерный, тщательный осмотр. Тархон стал ему Первым наставником. – Внешность у тебя исключительная, – вещал он бесцветным голосом. – Это качество врожденное, хвалы за него не жди. Ныне обучаешься ты для службы королевскому семейству. Чтобы стать их слугой, одной внешности не достаточно. К тому же ты взрослый, старше самого старшего из моих учеников.

Нерей надеется, что кого-то из его рабов изберут для Первой ночи, но за двадцать семь лет он выпестовал лишь одного подающего надежды кандидата. Остальных отправляют прислуживать в купальни и за столом.

Сначала Эразм не понимал, ни что ему говорить, ни что делать. Каждый болезненный миг в душном мраке крытых носилок он заставлял себя лежать спокойно. Тело покрылось испариной: так страшно было оказаться в большом мире.