«Персефона». Дорога в ад

Келли не очень любил прыгать через капитанскую голову, но с начмедом-то что делать? Как бы не натворил беды, ведь непонятно, что у него там, в чемоданчике?"

"Зампотех «Персефоны» Тьярро Келли был именно тем человеком, кто мог приказать заблокировать медиков с «Ирины» в ангаре или в шлюзе. Техническая неполадка… Но Келли колебался.

На пике его мучений в капитанскую вошёл Дерен и тоже увидел чемоданчик начмеда-предателя.

Чемоданчик пилоту опасений не внушил. Не было за капитаном «Персефоны» никаких особенных косяков.

Дерен предложил решение: начмеда-предателя отпустить, пусть катится хоть в хэдову бездну со своим компроматом, а Эмери выкупить.

При таком количестве пленных — одного вполне было можно отжать за бутылку хорошего коньяка, что Келли и сделал.

— На «Ирине» зампотех был уже в курсе про побег нашего медика, так что отнёсся с пониманием, — закончил Дерен.

— Стоп, комбинаторы, — перебил капитан. — А вы откуда узнали, что Эмери на «Ирине»?

Дерен пожал плечами: какая, мол, разница?

— Догадались по разговору в медотсеке.

— А в капитанскую ты просто так зашёл? Чисто случайно?

— По общекорабельным вопросам, — уклонился от прямого ответа Дерен. — Мелочи всякие накопились.

Капитан прищурился: Дерен не то, чтобы врал. Может, он и в самом деле шёл в капитанскую по какой-нибудь ерунде, но интуиция подсказывала — было тут что-то ещё.

— Вальтер… — начал он, хмурясь.

— Господин капитан, — раздался из соседнего ложемента голос дежурного, молоденького парнишки с Прата по фамилии де Вера. — Это я виноват. Я же его узнал. Медика нашего, Эмери. Когда вы говорили сегодня с капитаном «Ирины», его вели по ангару в наручниках. Вы улетели, а я Дерену написал, что спасать надо. Если страньшнее что-то выходит, то лучше писать ему. Мне это сержант Леон сказал, господин капитан, старший дежурный.

Дерен поморщился. Де Вера был родом из окраинных миров, а на Прате прошёл через военный приют. Порой такие словечки вворачивал, что даже техники ржать начинали.

Капитан посмотрел дежурному в лицо. Голос у парня не дрожал, и смуглая физиономия была, скорее, восторженной, чем испуганной. А ведь служил он на «Персефоне» всего года два или три.

На Прате — 18 лет — вполне себе совершеннолетие. Ровесник Рэмки, и тоже упёртый ташип.