Открытая книга

Среди множества острых впечатлений минувшего дня лицо Клавы Борисовой, расстроенное, взволнованное, с полными слез глазами, явилось передо мной как живое. Верно ли я поступила, отложив операцию? Что, если начнется общее заражение крови? Машина ушла за Борисовой в восемь часов, сейчас одиннадцать, а Катюша все не стучит — стационар помещался в первом этаже, и, когда нужно было меня вызвать, Катюша стучала в потолок палкой от швабры.

Окно смутно виднелось в темноте. Распахнуть бы окно, чтобы ворвалась в комнату ночная свежесть.

Я задремала, кажется, на пять минут, а открыла глаза — и оказалось, что слабый утренний свет уже бродит где-то далеко в степи.

Катя постучала — это значило, что привезли Борисову…

Только что я посмотрела Клаву и сидела подле нее, думая, что хорошо бы все-таки еще хоть часок подремать, очень довольная, что мое лечение помогло и что почти наверно удастся избежать ампутации или в самом крайнем случае придется отнять один палец, — когда за окном послышался шум подъехавшей машины. Раздались приглушенные голоса: «Да поворачивай же! Слева поддержи! Осторожно!»

Потом внесли Данилу Степаныча — на тенте, тяжело раненного, с перекатывающейся головой, с открытыми, ничего не видящими глазами.

"Корочка хлеба

Это было к вечеру. Я вытирала Даниле Степанычу руки одеколоном и вдруг почувствовала, что пальцы его руки дрогнули и слабо пожали мои.

Темная майка была наброшена на абажур переносной лампы, чтобы свет не беспокоил больного. Я откинула майку и нагнулась над ним.

— Данила Степаныч!

Это было так, будто, спотыкаясь, с трудом узнавая давно покинутый мир, он ощупью возвращался откуда-то издалека.

— Данила Степаныч, это я, Таня. Вы слышите меня?

Молчание.

Я стала читать ему вслух и вдруг заметила, что он не слушает, думает о чем-то своем.

— Хотите отдохнуть, Данила Степаныч?

Он покачал головой:

— Я вот думаю… Ведь вам еще не прислали нового фельдшера?

— Нет.