Измена по-венециански

Помощник лекаря наблюдал, как Александр умирает, и сознание того, что он мог бы спасти его, усиливало наслаждение».

— Эти строки написаны придворным историком, который также потерял дорогого ему человека, когда за четыре года до того Александр казнил Каллисфена. Каллисфен был племянником Аристотеля и служил придворным историком до весны триста двадцать седьмого года до нашей эры, когда он принял участие в заговоре с целью убийства Александра. К тому времени подозрительность Александра приняла болезненные формы, и поэтому он приказал казнить Каллисфена.

Малоун кивнул.

— Некоторые даже говорят, что именно Аристотель отправил яд, от которого погиб Александр.

Торвальдсен тоже не удержался от комментария.

— Царь не был отравлен, — проговорил он, — и этот манускрипт является тому доказательством. Скорее всего, его погубила малярия. За несколько недель до своей смерти он с войском пересекал болота. Но наверняка сказать трудно.

— Ты обратил внимание на симптомы? — спросила Кассиопея. — Температура, опухоль шеи, слизь, быстрая утомляемость, кожные высыпания. Напоминает какую-то вирусную инфекцию. Но при этом лекарство полностью излечило помощника лекаря.

Ее слова не произвели на Малоуна впечатления.

— Не надо так слепо верить манускрипту, которому перевалило за две тысячи лет. Ты вообще не знаешь, подлинный он или нет.

— Он подлинный, — твердо произнесла Кассиопея.

Малоун ждал, когда она пояснит свою уверенность.

— Мой друг был классным экспертом. Технология, которую он использует, совершенна, через нее не проскочит ни одна подделка. Речь идет о чтении текста на молекулярном уровне.

— Коттон, — заговорил Торвальдсен, — Александр знал, что впоследствии за его тело развернется настоящее сражение. Незадолго до смерти он сказал, что, когда он уйдет, его выдающиеся друзья затеют похоронные игры.

Тут в голову датчанина пришла новая мысль, и он повернулся к Кассиопее.

— Ты сказала, что твой друг, работавший в музее, был экспертом. В прошедшем времени. Почему?

— Он умер.

Теперь причина горечи, сквозившей во всем ее облике, стала понятна.

— Вы были близки?

Кассиопея не ответила.

— Могла бы сказать мне, — произнес Малоун.

— Нет, не могла.

В ее голосе звучала боль.