Дитя подвала

На противне осталась подгоревшее месиво из масла, клочьев плоти и кала, и все это чадило угольно-черным, как горелая покрышка.

Отбросив дымящиеся ноги в сторону, Артур снова метнулся к отцу, кровоточащему обрубку, который покачивался на цепях, как туша в скотобойне. Несмотря на потекший грим, лицо Сергея было белее мела. Каким-то непостижимым образом он все еще был в сознании и что-то невнятно шевелил изъеденными в лохмотья губами.

– И не введи нас во искушение… Но избавь от лукавого, – хрипло проговорил Артур. Уперев руки в скользкие от пота плечи отца, он с силой отпустил его на жаровню, впечатывая сырой плотью в накалившийся лист железа.

– Ты удивишься… но во мне до сих пор сохранилась часть, которая любит тебя, папа. Поверь, это так. И маму я тоже любил. Но простить вас я не могу. Тебя – за то, что ты делал. Ее – за то, что она позволяла тебе это делать со мной и молчала.

Когда дым, выбивающийся из-под изувеченного тела отца, начал чернеть, Артур толкнул ногой жаровню. Дымящийся лист железа с грохотом упал на пол, перевернув ведро с соляным раствором, в котором еще недавно вымачивался череп.

"– Вот и все, – тупо произнес Артур, дрожа всем телом. – Вот и все. Операция прошла удачно. Всем спасибо. Все свободны.

Тяжело дыша, он выключил горелку. Издав короткий хлопок, пламя исчезло. После этого Артур повернул к себе верхнюю половину отца, тихо звякнули цепи. От почернело-обугленной корки, покрывавшей срез туловища, к потолку ползли струйки зловонного пара. Сорвав колпак, парень схватил отца за волосы и приподнял голову. Обглоданные губы Малышева сочились кровью.

– Говорил, давай повеселимся, – устало произнес Артур. – А сам вырубился.

Он с ненавистью уставился на свои трясущиеся, грязные, залитые кровью руки. Тремор был конвульсивно-лихорадочным, как у страдающего болезнью Паркинсона. Ватные, подгибающиеся ноги тоже были не лучше.