Чудские копи

С какой стати вы очутились возле этой горы? Почему вдруг это месторождение расконсервировали и в спешном порядке восстанавливают штольню?

– Спросите у заказчика...

– Не хотите со мной разговаривать? – Лешуков обвял. – В общем-то я и не тешился надеждой... Но скажите одно: если чудь выйдет из недр, мир изменится?

– Нет, – обронил Глеб и пошел.

– А когда изменится?

– Когда научимся жить, как жили от сотворения мира.

– Вы тоже стали говорить, как Алан! – вслед крикнул Лешуков. – Только еще заумно! А кто знает теперь, как жили?!

Он какое-то время еще шел за ним, спорил уже сам с собой и махал рукой, но потом отстал и поплелся к шлагбауму.

В это время Балащука перехватил главный инженер и велел срочно пойти в штольню, разобраться со сменой, которая почему-то остановила работы и вышла наружу.

От поселка разведчиков до устья было около километра, но Глеб, одолеваемый смутными предчувствиями, этого расстояния не заметил. И бежал не по дороге, а напрямую, через отвал.

Смена загорала на солнце возле портала, развалясь на пустых поддонах.

Озабоченный бригадир сидел на терриконе, словно орел на вершине, и поджидал начальника участка.

– С тебя магарыч, Николаич, – сказал он. – Мы пробились на ту сторону. С божьей помощью. По старым временам нам бы за такой ударный труд по ордену навесили...

– Ну, говори?

– Ты был прав! Оставалось всего три шага! И мы их прошли.

– Что там?

– Кто-то разбирал завал с той стороны. Давно и упорно, навстречу нам...

– Понятно, – выдохнул Балащук и сел.

– Что понятно?.

. Вручную, между прочим. Лаз под кровлей пробит метров на двадцать. Выбирали щебень, пока не уткнулись в монолит. Тот самый, что утром подорвали. Мы фонарями посветили, но не пошли... Как ты думаешь кто?

– Сейчас узнаем, – Глеб стянул с бригадира фонарь.

– Ты обещал проставиться! – уже вслед напомнил тот. – Кто первым пробьется!"

"Оказавшись за дверью штольни, он сразу же ощутил некое движение воздуха, дуновение легкого сквозняка, которого прежде вроде бы не было. И запах был иной, настоящий, горный, а не тот, сырой и кисловатый, испускаемый сохнущим бетоном.

Последний мутноватый фонарь освещал забой, вверху которого, под самой кровлей, зияла черная дыра. Балащук вскарабкался по щебенистому конусу и посветил – луч рассеивался и пропадал где-то в глубине выработки. Лаз оказался узковатым и настолько низким, что можно было лишь ползти, не поднимая головы. Однако же далее он расширялся и становился повыше, и все равно еще было не разглядеть, что там, впереди...