Бог Ярости

Я бы не смог это пережить.

Поэтому я сделал единственное, что могло положить всему этому конец.

Но оно не закончилось.

Второе чувство пришло вместе с маминым голосом.

— Брэн…?

Чувство вины. Вот что написано на ее обычно сияющем лице, глаза налиты кровью, губы распухли.

Чувство вины, которое она проецирует, волнами набегает на мое собственное, пока я не перестаю дышать.

— Сынок? — отец стоит по другую сторону от меня. — Ты проснулся, о, слава богу.

Он протягивает руку у меня над головой, чтобы что-то нажать.

Неудачник. Вот как выглядит отец. Он испытывает чувство неудачи. Как и я почти десять лет.

— Брэн? — прерывистый звук принадлежит Глин. Она плачет, по ее румяным щекам текут слезы.

Ее горе смешивается с мириадами эмоций, бушующих во мне, пока я не начинаю задыхаться.

Что я наделал?

— Милый, ты нас слышишь? — спрашивает мама.

— Да… — я пытаюсь сесть, но мой голос звучит сдавленно и хрипло."

"Они втроем осторожно помогают мне, как будто я сломаюсь, если они прикоснутся ко мне не так, как надо.

Я в одиночку раздавил их, потому что не смог быть достаточно сильным.

Приходят врачи, чтобы осмотреть меня и задать несколько вопросов. Все это время мама держит меня за правую руку, а Глин — за левую. Папа наблюдает со стороны, выглядя лет на десять старше своего возраста.

Что, черт возьми, я наделал?

Как только врачи выходят из палаты, я оглядываюсь, ища присутствие того, кто мне сейчас нужен больше всего.

Но крупного татуированного мужчины я не замечаю.

Думаешь, он остался после того, как ты показал ему, какое ты ничтожество?

Мама сжимает мою руку.

— Мне так жаль, милый. Очень, очень жаль.

Я смотрю между ней и папой.

— Что… За что ты извиняешься? Это я должен извиняться.

— Брэн, нет, — мой отец качает головой, в его измученных чертах проступает боль. — Тебе не за что извиняться. Абсолютно не за что, слышишь? Это мы должны извиниться за то, что подвели тебя.

— Нет, папа…

— Мы видели видео, — слова срываются с его губ, словно древнее разрушительное проклятие. И я чувствую, что нахожусь на грани очередного срыва.

Только теперь, на удивление, нет черных чернил.

Мама всхлипывает, и от этого Глин плачет еще сильнее.

Папа гладит ее по плечу.

— Астрид, соберись, пожалуйста.

— Мне очень жаль, — она тяжело вздыхает и смотрит мне в лицо на длинном выдохе. — Я никогда не прощу себя за то, что привела ее в нашу жизнь.