Больше, чем ничего

Злостью, непониманием и даже почему-то тревогой. Всеми этими эмоциями я была опьянена хуже, чем самым крепкий алкоголем, из-за чего, поднимаясь на второй ряд сидений, я даже почувствовало, как меня качнуло.

Ненадолго остановившись, сделала глубокий вдох. Автора этой книги я ненавидела. Из-за травли, тех сообщений и того, что она рылась в моих вещах. И, надеясь когда-нибудь встретиться с этим человеком, я изначально приготовила соответствующие слова.

Вот только, смотря на эту девушку, уже теперь почему-то думала о том, что ни одна из заранее приготовленных фраз, не подходит.

Вновь глубокий вдох. Я специально решила пойти через второй ряд трибуны. Чтобы она заранее меня не заметила и, сейчас видя ее со спины, я замечала то, что эта Манон немного горбатилась. Я сразу вспомнила себя прошлую. Я ведь раньше делала точно так же. В те самые времена, когда пыталась быть незаметной. В жажде жить в своем отдельном мире, невидимой для всех.

Вновь пойдя в ее сторону, я старалась делать это как можно тише.

"Мамон, уловив движение, от неожиданности дернулась, но, стоило ей повернуть голову и увидеть меня, как уже даже просто по ее реакции можно было понять, что книгу написала именно она. То, как её брови взметнулись вверх и в глазах вспыхнуло столько эмоций, что, казалось, они могли порвать на части. В первую очередь страх, шок и явное непонимание того, как я тут оказалась.

— Прости, я тебя напугала? — стараясь выглядеть непринужденно, я улыбнулась, словно в попытке извиниться.

Некоторое время Манон, застыв, все ещё смотрела на меня. И в ее собственных глазах все ещё едко виднелась растерянность, но, будто поняв, что я все ещё не знаю, кто она, девушка заставив себя отмереть, выдохнула и отрицательно качнула головой.

— Нет, не видела.

— Да не нужно. Думаю, сама справлюсь, — я посмотрела на ее еду. Самые обычные сэндвичи. Явно с не самыми дорогими колбасой и сыром. Ещё немного нарезанных огурцов. Больше ничего. — А почему ты ешь тут, а не в столовой? Туда же можно идти со своей едой.

Мои слова можно было посчитать полнейшей грубостью.