Баба Люба, давай!

То ли потому, что самозванец был пьян, то ли потому, что владел ментальной магией, его «Да» звучало более эмоционально, чем у охранника, которого с горем пополам загипнотизировала Люба.

— Откуда у тебя кинжал?

— Я украл его из оружейной. Нет. Я взял его из оружейной. Я — принц, во дворце все — моё.

— Ты его украл. Ты — не принц и никогда им не станешь.

— Но я хочу быть принцем! Принцев и королей все любят! — капризно заявил Шариаон.

Его пьяное произношение куда-то подевалось.

— Любят хороших людей. А принцам и королям лижут пятки из-за их положения.

— А как стать хорошим?

Подсознание Шариаона, до которого достучалась Люба, действительно напоминало детское. Большой, капризный ребенок, который сильно недополучил любви и внимания. Ранее менталист ей рассказывал о том, что огромное количество информации и эмоций может свести мага с ума, а разум ребенка более гибкий.

Люба не внушала лжепринцу того, что он должен сделать, она меняла установки. «Люди, обладают они магией или нет, не игрушки» — на разные лады говорила она, по капле вкладывая силу. Конечно, она догадывалась, что гипноз происходит как-то не так, что загипнотизированные люди ведут себя иначе, но Шариан не был простым человеком, а сила ведьмы действовала во многом интуитивно.

Они разговаривали долго, и под конец этой странной беседы, Шариан сказал:

— Голос, я знаю кто ты! Ты — моя мама. Почему ты так рано умерла?

И столько обиды в голосе.

— Нет, милый, мама не умерла. Я всегда с тобой в твоих воспоминаниях. Жаль, что ты меня нечасто слышишь последнее время и очень этим расстраиваешь. Но я знаю, что ты сможешь со всем справиться, потому что я тебя люблю и верю в тебя. Помни об этом.

Люба поймала себя на том, что поглаживает спящего Шариана, а тот улыбается.

Кроме того, вряд ли она сможет сохранить в тайне от менталиста свои попытки влезть в его сознание. Если он узнает об этом, то будет очень зол. И тут Люба вспомнила последние главы в книге, что она просматривала перед сном. Там было что-то подобное.