Волчья хватка. Книга третья

Даже мёртвый поединщик становился опасным для противника, если принимал смерть на бранном поле в состоянии Правила. Существовало убеждение, что душа инока не отлетала, как у простых смертных, устав мучиться в бренном теле; она ещё долго витала над павшим, высматривая противника или мародёра. Последний выхлоп её энергии становился для них смертельным, откуда ещё с древних времён появилось поверье–не приближаться к павшим воинам–скифам и не снимать с них доспехов, оружия, какими бы дорогими они ни были. Говорили, дескать, они и мёртвые вскакиваюти, увидев врага, режут или душат его до смерти.

В битве араксы выживали, в миру не выдерживали его натиска, и начиналось игристое, пенное брожение, как у перезревшего винограда.

Смысл в обрядах существовал, но сами они давно устарели, если он, обручённый, не воссоединился с Оксаной, хотя даже отпраздновал Манораму, если, выведенный из Сирого кукушкой, по уставу будто бы самой судьбой наделённый невестой, он остался отроком, которому нельзя выйти на боярское ристалище.

Можно завоевать, проиграв схватку.

С этими мыслями он спустился к Араксу возле бани, по деревянным ступеням, разделся на ходу и прыгнул в омут.

Холод снял колдовские чары обряда, вытряхнул всё лишнее, порождённое теплом, негой и хмелем. Только ощущение стягивающей шёлковой нити на голове исчезло, и всё равно когда он вышел на каменистый берег, не чувствовал своего тела, словно в состоянии Правила.

Мало того, что русалка спалила цивильную одежду, теперь утащила и казённую, армейский камуфляж, всё, вплоть до кальсон, поскольку купался он голым. Ражный расценил это как мстительную шутку, примерно такуюже, как с камнем, только на сей раз оказался в более глупом, непотребном состоянии.