Стоять, бояться, раздеваться!

Они осторожно надавливали, тянули кружево в сторону, словно подготавливали.

– Но из-за беременности я замуж не пойду, – вырвалось у Вероники с первым стоном.

– А как пойдешь?

Лифт остановился. Уже ничего не соображая, Пожарская увидела, как Руслан запустил свободную руку в её сумочку и достал ключи.

– Замуж... По любви.

Во рту пересохло. В полной тишине, разрываемой лишь скрежетом ключей в замочной скважине, послышался тяжелый вздох. И дверь открылась.

– Хорошо. Значит, буду извиняться и любить. Или наоборот: любить и извиняться.

Эпилог

Дурацкий галстук-бабочка не давал нормально дышать. В пингвиньем костюме, фраке и белой рубашке, под июльским солнышком было адски жарко. А новые туфли, стоившие как ремонт подвески, уже натерли пятки.

Но Руслан стоял!

Скалился во все тридцать два.

Старался на нервах не смять слишком нежный для его рук букет.

И пытался не послать на хер каждого, кто подходил со своим поздравлением.

С некоторыми это было особенно сложно.

– Роспись через пять минут. Невеста твоя где? – Марат Закиевич Абашев, собственный босс и спонсор вчерашнего мальчишника, совсем не берег свою начальскую голову.

– Я сегодня не при должности, – откашлялся Руслан, – так что могу прямо ответить – когда надо, тогда и будет. И вообще, чья бы корова мычала?!

Намек на жену Абашева, которая возле ЗАГСа потребовала развернуть машину и уехала рожать, попал в цель. Марат тихо хмыкнул, но спрашивать больше ничего не стал.

– Кхм... Всякое бывает, – произнес он куда-то в сторону.

– Бывает! Но только не в моем случае. – Руслан незаметно глянул на часы. – У меня все под таким контролем, что до ЗАГСа никто рожать и не подумает.

– А твою невесту точно Вероника зовут? Пожарская? – ехидно произнес босс.

В ответ Бадоев немного оттянул душащий его галстук. Сделал медленный вздох и лишь потом уверенно сказал:

– Ага. Антилопа, мать ее, гну."

"Будто услышал от своего начбеза какой-то бред, Марат вопросительно нахмурился.

Наверное, за восемь месяцев рядом можно было научиться не ронять челюсть и не пялиться на неё, как на чудо. Но пока не получалось.

От одной лишь улыбки остатки мозга превращались в желе.