Смерть дублера

– Очень хорошо, пусть подождет минутку… – Деймон обратил к Фоксу мрачный взгляд. – Говорите, станете помехой? Правила вам известны, как и то, что прошлой ночью вы их нарушили. Не собираюсь спускать это вам с рук. Вы сказали, что ничего не трогали в той комнате, но вы отправились туда в одиночестве, даже не подумав сперва предупредить нас. Кабинет Тингли хранит следы обыска. Ваших рук дело? Я не знаю. Может, мисс Дункан отправила вас туда что-то найти и вы добились успеха? Я не знаю. Может, вчера вы выяснили на фабрике подоплеку истории с хинином, но не хотите поделиться этими сведениями? Я не знаю.

– Дома или в офисе Ната Коллинза. – Уже уходя, Фокс все же добавил: – Удачи вам, инспектор, – и удалился.

В приемной, где на выставленных вдоль стены стульях сидели люди, он остановился, чтобы затянуть якобы ослабший шнурок на ботинке, и краем глаза увидел, как вышедший вслед за ним полицейский машет молодому человеку с глубоко посаженными глазами на худом, костистом лице.

Сол Фрай и Г. Йейтс сидели за столиком в соусном цехе на втором этаже фабрики Тингли на Двадцать шестой улице, заканчивая ланч из «Пряных анчоусов, номер тридцать четыре», картофельных чипсов, латука под салатной заправкой и молока. Эта традиция насчитывала вот уже тридцать с лишним лет, и Артур Тингли нередко составлял им компанию, как и его отец до него.

– Не могу согласиться, – решительно заявил Сол Фрай. – Это зловещая тайна, и причина в чем-то другом.

– Ошибаешься, как всегда, – так же решительно возразила мисс Йейтс своим неожиданно звучным сопрано. – «Л. Т.» повидали немало взлетов и падений, как и любое другое предприятие, но до отвратительной истории с хинином еще никогда не случалось такого бедствия, такой катастрофы.

"И это тоже была давняя традиция, поскольку еще никто не видел, чтобы мистер Фрай и мисс Йейтс хотя бы однажды пришли к согласию на какую угодно тему. Чаще всего предметом их споров служил вопрос о том, где заканчивается отдел производства и начинается отдел продаж или же наоборот, но в качестве предмета мог выступить – и выступал на протяжении трети века – абсолютно любой вопрос.