Проклятый дом

Невероятным усилием воли Береженников заставил себя сказать:

— Таня, здравствуй. Это я.

Женщина несколько мгновений молчала, после чего из телефона вырвался крик, который услышали все люди, сидящие в салоне авто:

— Коля! Коленька! Родной, любимый, где ты сейчас? Коля!..

По лицу профессора обильно полились слезы, и он с трудом выдавил из себя прерывающимся голосом:

— Как долго мы не виделись. Как долго!..

У Алексея Угадалова задрожал подбородок, и он торопливо вытер ладонью глаза. Даже Станислав подозрительно закашлялся и поспешно отвернулся к окну.

В ходе завязавшегося разговора Николай Береженников сообщил Татьяне, что в данный момент вынужден пребывать, по сути дела, на нелегальном положении. Даже телефон ему пришлось использовать не свой, а другого человека.

— Танечка, ты только, ради бога, ничего плохого не подумай. Перед законом и совестью я чист совершенно. Так уж сложились обстоятельства. Некие, мягко говоря, нехорошие, но очень властные люди на меня ополчились по причинам, связанным с моей научной работой.

Гуров вырулил на МКАД уже в ночной темноте, минут двадцать вел машину по кольцевой, после чего направился в один из новых столичных микрорайонов. К этому времени сыщики уже успели связаться со своим старым приятелем, полковником ФСБ Александром Вольновым.

Не доезжая до нового места обитания профессора пару кварталов, Лев Иванович припарковался неподалеку от стоянки такси, ярко освещенной фонарями. Здесь было не слишком многолюдно, от разросшихся берез на «Пежо» падала плотная тень. Благодаря этому, да еще и с учетом липового номера, зафиксировать в этом месте присутствие авто сотрудника Главного управления уголовного розыска полковника Гурова было практически невозможно.

Стас сбегал на парковку, нанял таксомотор и вместе с Береженниковым отправился на, красиво говоря, явочную квартиру. Алексей отказался от предложения Льва Ивановича довезти его до дома и поспешил на станцию метро, оказавшуюся неподалеку.

Гуров остался в одиночестве. Он прохаживался взад-вперед по дорожке, выложенной тротуарной плиткой, купался в ночной прохладе и размышлял о превратностях человеческих судеб.